Облупленные глазёнки

Скрипят на зубах чешуйчатые крылья чувственных бабочек, что кусали стенки желудка, окрашивая его, в добавок и щёки, смущённым болезненным румянцем. Их пытались ухватить за усики, вытащить, расцарапывая глотку и расшатывая хлипкие зубы, искоренить, чтобы больше не встревали в плоть и не обжигались о кислоту. Но расплодились они так, что будь здоров. Понавешивали коконов на каждую ворсинку, и теперь что не секунда – рождение насекомого и настоящая смерть Джейсона. Живая смерть, до одури абсурдная и правдивая оксюморона. Настолько настоящая, что хочется плакать и рвать ресницы. Как же это раздражает! Невыносимо. Смотришь на облупленные глазёнки и что-то совсем-совсем не понимаешь, почему эти чёрные центы, плавающие на поверхности молочных(млечных) озёр, встревают поперёк горла стыдливым комом. Они ловят каждое слово, увеличивая свой номинал и площадь, перекрывая дыхательные пути, что вот-вот задохнёшься! Да когда его парили отношения? Разве что резвая Джоанна со своим отшиванием растопила его ледяное сердце, но это было аж в шестом классе. А сейчас они почти выпускники, всё ещё прыщавые, тощие и ни на грамм не умные выпускники. –Теркель, окно тебе выбью в следующий раз-на. – не то чтобы Джейсон злился, совершенно нет! Это его манера общения – грубая и колкая, детская совсем. –Да что я сделал блин, я всего лишь спал. Спал так сладко, до загустения слюны, жажды и сведённых скул. До тахикардии в груди, где сердце бьётся о рёбра, пережимая артерии, то и дело пропуская удары из-за нехватки кислорода в крови. До глупых и подростково-пошлых мыслей о том, как цеплялись бы брекеты за кожу на собственных губах. Позор хуже некуда! –Тебе просто повезло, что я знаю, где твой запасной ключ. И что я пиздецки тихий! Смех Теркеля отдается в лёгких сигаретной смолой и прокуренными тканями, а его улыбка оседает на коже раковой опухолью. Чешется, и Джейсон не отказывает себе потрепать родинку. Разгрести её, как большую горстку пепла, вырисовывая что-то вроде розочки, а может тюльпана, не то чтобы он сильно разбирался в цветах. Но улыбка Теркеля именно такая – цветочная. Шипастая и ядовитая, со слегка жёлтыми зубами и порванными щеками, как завявший бутон. Она осыпается сухой кожей на нежные ладони. Губы тонкие, их почти не видно, да и нитки эти больше выглядят как брошенный шавками разъебанный кусок мяса, в который подсыпали какой-то отравы. –Да ну, когда ты спишь, если днём в школе, а ночью стучишь ко мне в окна или открываешь двери? Но Джейсон не может заснуть. Не без гогота друга, не без его сонных и слепленных глаз, не без терзаний о том, что он самый настоящий пидор! Он сам им стал, никто его не гипнотизировал и не подсыпал странные порошки в пивные зелёные бутылки. Опидорел в момент, когда Теркель просто взглянул на него самыми добродушными и беспечными глазами. Немного не совсем трезвыми, но звенящими, как бьющееся стекло. Как отвратительно. –Я никогда не сплю-на. –Да конечно! – Теркель смотрит хитро, усмехается. Он видит его насквозь, просвечивает рентгеном и читает под ультрафиолетовыми лампами. С каждым разом всё больше закупоривая банку с бабочками. Джейсон очевидный, совсем на ладони. Не самый романтичный и вежливый, но такой незаметно-заботливый. –Да отвечаю, я хоть раз при тебе засыпал? –Нет, но не верю тебе я! –Да пшёл нах, не буду я тебе ничего доказывать, не созрел ещё. Не сознаётся, и так каждый день урезает себе язык при встречи с Теркелем, чтобы лишнего не сболтнуть, а тут его допытывают. Да если он рот откроет – привет беде! Где встрял его друг. Забавно. Ноги свисают с какой-то рампы, на которой куча граффити и тегов, из-за чего она кажется совсем чужой. Помеченой противными людишками, для которых быть хуёвым – искусство. Они пытаются её присвоить, чтобы при споре с кем-то, на фразу «Где написано, что рампа твоя?» незамедлительно показать какие-то корявые стилистически оформленные инициалы. Постукивая по деревянной стене, Джейсон встревает всей душой в жёстких спиралях на голове друга. Растлевает её, чтобы быть опытным для Теркеля, пропуская сквозь пробитый окровавленный живот остроконечные локоны и при этом не застанывая от боли. Да и глаза тоже теряются в этих крученных лабиринтах, хорошо, что темно. Не заметно, как кривится оттенок на лице, как воздух в лёгких превращается в сожжённую табачно-влюблённую слизь, и как выгибаются брови. –Можешь поспать сейчас прям здесь, – Теркель смотрит на крашеные деревяшки, где они сидят. – Не совсем удобно, но на улице сейчас не холодно, а я могу дать свою куртку, чтобы постелить для мягкости. –Не буду, я тебя отвлечься от твоей прокуренной хаты позвал, к чему сон? –Ну как знаешь, я бы вздремнул на твоём месте, вон какие у тебя мешки. –Какой ты тактичный, даун, бля. Глаза Теркеля прищуриваются, а зубы в них пестрят отколотыми брекетами и дружелюбно выстраиваются в жуткое подобие улыбки. Сейчас закроются собственные веки, и больше никогда не очнётся их переносчик! Они как самая противная зараза, что бьёт по печени и вырезает почки, представляю взору прыщавое лицо друга. Склоняя голову в бок, Джейсон слегка укладывает её на чужое плечо, но почти невесомо, чтобы не отпугнуть зашуганную тварь, что встряла в капкан-чувств, который парень даже ставить не собирался! Так вышло, это не его прихоть. –И всё же ты засыпаешь, – мурчит Теркель. Он никогда не разговаривает, лишь издаёт человекоподобные звуки, как подражатель. –Засохни. Шапка колется и раздражает загорелую кожу шеи, но сказать об этом не чувствуется необходимости. Да и вообще говорить нет желания, хочется любоваться на пустую дорогу, на которой тёмными пятнами заштопаны пробоины, а полустёртая разметка рассекает её пополам. –Джейсон? В ответ мычат вопросительно. –Спишь? –Нет, просто лежу, неудобно? – для него не характерна такая забота, она ему совсем не к лицу. –Нормально. Молчание такое объёмное, что вытесняет из головы всё то, что можно было и нельзя. И если они ещё хоть пару секунд вот так просидят, то Джейсон умрёт от недостатка воздуха, захлёбываясь в смоле. Поэтому он действует оперативно. –Пиздануться какой я пидор, – и целует в щёку обомлевшего Теркеля. Совсем как шестиклассник. –Пиздануться какой ты пидор. Не со злобой или отвращением, а больше с доброй усмешкой подвывает Теркель. И чмокает в пересохшие губы в ответ. Отрывает крылышки бабочкам, срывает коконы и самолично щекочет ворсинки трепыхающегося желудка. –Да, и ты тоже. Царапают брекеты чужую кожу, и на это тихо мычат, даже с толикой наслаждения. Вот таков Теркель на ощупь. Колющий и режущий, цепляющий и рвущий, с привкусом крови и чешуйчатых насекомых.