А что, если..

21 глава- Искры. Иногда достаточно одного взгляда.       Я шла по тропе, не оглядываясь. Тишина деревни осталась позади, но внутри всё ещё звучали слова старухи. Я чувствовала, как амулет пульсирует у груди — не болью, а чем-то другим. Словно он знал, что впереди будет не просто дорога.       Калиас не стал ждать меня, оставив меня наедине с чувствами. Я задержалась, медленно проходя мимо полуразрушенных домов, заглядывая в окно, где когда-то горел свет. В одном- детская кроватка с причудливой самодельной резьбой, в другом- разбитая посуда на полу.       Я чувствовала ответственность за это место. За его разрушение и крах. Все внутри сжималось, будто органы завязывались в тугой узел, и каждый шаг отдавался в ребра.       Калиас ждал меня у развилки. Он стоял, оперевшись на меч одной рукой, лениво разглядывая ногти, как будто все происходящее было ему скучно. Он смотрел на меня с тем выражением, которое всегда выводило меня из себя — смесь насмешки и нетерпения.       — Ты наконец-то? — бросил он, не скрывая раздражения. — Или деревенская драма затянулась?       Я остановилась. Слова застряли в горле, как ком. Я не хотела говорить. Но он продолжил, голос стал резче:       — Мы теряем время. Ты думаешь, что твои слёзы что-то изменят? Люди умирали, умирают и будут умирать.       — Что на тебя нашло? — сказала я чуть громче, чем планировала.       —Я…,- он осекся. Он тряхнул головой, будто стряхивал пыль с мыслей. — Я немного устал.       Его зеленые глаза потускнели, как трава под инеем. Я заметила, как он незаметно сжал пальцы на рукояти меча. Возможно, моя попытка использовать древнюю магию истощила его большем, чем он показывал. Мне кажется, что он всегда был и будет таким- держит боль внутри, пока она не начнет говорить за него.       — Я знаю одно: если мы не начнём действовать, твоя сила — просто игрушка. И он её заберёт. С радостью.       Я шагнула к нему. Я расправила плечи, а мое дыхание стало резким. Мои глаза горели, пылали синим пламенем от злости.       —Мы?- повторила я с вызовом.       — Ты думаешь, что я позволю тебе сражаться в одиночку?       — У него нет шанса использовать мою силу во зло, - процедила я сквозь зубы, чувствуя, как амулет под ладонью становится горячим.       Он усмехнулся, но в этой усмешке было что-то сломанное, как трещина в стекле.       — Я не сомневаюсь в тебе, — сказал он. — Я сомневаюсь в себе.       Я отвернулась, не желая больше ловить его взгляд, в котором смешивались раздражение, усталость и нечто, что я не могла — или не хотела — распознать. Он умел задевать точно, метко, без пощады, и именно это бесило меня больше всего. Но даже сквозь раздражение я ощущала, как его взгляд продолжает следовать за мной, будто он пытался сказать что-то, чего сам не понимал.       — Ты не понимаешь, — произнесла я, не оборачиваясь, позволяя словам вытекать медленно, как вода из треснувшего сосуда. — Это не просто сила, которую можно измерить или использовать. Это память, напечатанная на моих костях. Это боль, которую нельзя забыть. Это ответственность, к которой я не стремилась.       — А ты не понимаешь, — ответил он, сделав шаг вперёд, и его голос, хотя и стал тише, приобрёл ту резкость, которая резала не слух, а сердце, — что если ты не научишься управлять этим, если не примешь, что это теперь часть тебя, он заберёт всё. Без остатка.       Я резко обернулась, и расстояние между нами сократилось до нескольких дыханий. Я чувствовала тепло его тела, напряжённость его плеч, и это раздражало меня ещё сильнее — не потому, что он был рядом, а потому, что я хотела, чтобы он был рядом по-другому.       — Ты ведёшь себя так, будто только ты знаешь, как правильно, — бросила я, и в голосе моём прозвучала не только злость, но и обида, накопленная за все дни, когда он молчал, когда он смотрел, но не говорил.       Я толкнула его в грудь — не с силой, а с намерением, с желанием заставить его почувствовать, что я не марионетка, не носитель силы, а человек, который тоже имеет право на боль.       Он замер, словно не ожидал этого, а затем медленно выпрямился, и в его взгляде появилась та самая холодная ясность, которую я ненавидела — потому что она была защитой.       — А ты ведёшь себя как ребёнок, которому дали огонь и сказали: «Не обожгись», — произнёс он, и в этих словах было больше страха, чем упрёка.       — Лучше быть ребёнком, чем тем, кто боится чувствовать, — выкрикнула я, и голос мой дрогнул, но не сломался.       Молчание повисло между нами, как туман, плотный и вязкий. Только ветер прошёлся по тропе, шевеля мои волосы, будто напоминая, что время не ждёт.       Калиас отвернулся, но я видела, как напряглись его плечи, как он сжал кулаки, а затем, будто преодолевая внутреннюю стену, резко повернулся ко мне, и его глаза встретились с моими.       — Я боюсь, — сказал он, и голос его был хриплым, почти сорванным. — Я боюсь потерять тебя. Потому что ты — единственная, кто заставляет меня чувствовать, что я живой. За эти недели ты стала для меня чем-то… настоящим. Ты не боишься задавать вопросы, не боишься смотреть мне в глаза, даже когда я сам не могу смотреть на себя.       Я застыла, не в силах ответить. Его слова ударили в самое сердце, как волна, которая сначала сбивает с ног, а потом оставляет на берегу, мокрую и дрожащую.       Амулет у груди вспыхнул ярче, будто откликнулся на то, что было сказано, на то, что было наконец-то признано.       Он уже собирался отвернуться, но я протянула руку и коснулась его запястья — осторожно, как будто боялась, что он исчезнет.       — Не уходи, — прошептала я, и в этих двух словах было всё: страх, надежда, просьба, которую я не могла произнести иначе. — Даже если я кричу. Даже если я злюсь. Просто… останься.       Он кивнул, и впервые за всё время улыбнулся — устало, криво, но по-настоящему. Мы стояли так несколько мгновений, пока туман не начал сгущаться, обволакивая нас, как покрывало.       Я отпустила его руку, но не отступила. В груди всё ещё пульсировал вопрос, который я долго не решалась задать. И всё же теперь, когда между нами что-то сдвинулось, я не могла больше молчать.       — Калиас, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — ты ведь ушёл со мной. Просто… взял и пошёл. Хотя мы едва были знакомы. Хотя у тебя был брат, которому ты был предан. Ты оставил его. Почему?       Он не ответил сразу. Его лицо словно застыло, как маска, и только пальцы на рукояти меча дрогнули. Он отвёл взгляд, уставившись куда-то в туман, будто искал там слова.       — Я не предавал его, — наконец сказал он. — Я… Я выбрал. Между тем, что было, и тем, что может быть.       — Это не ответ, — мягко, но настойчиво сказала я. — Ты не обязан мне ничем, я знаю. Но я хочу понять.       Он вздохнул, провёл рукой по волосам, как делал всегда, когда не знал, с чего начать.       — Мы с братом… мы были неразлучны. С детства. Он всегда был сильнее, умнее, быстрее. Я — просто тень. Он был героем, я — его оружием. И я не возражал. До тех пор, пока не понял, что перестал быть собой.       Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни злости, ни боли — только усталость.       — Когда я увидел тебя… я не знал, кто ты. Но я почувствовал, что ты не будешь использовать меня. Что ты не станешь командовать мной, как он. Ты не пряталась за чужими словами. Ты не пыталась понравится. Ты была настоящей- упрямой, резкой, живой. Ты смотрела на меня, как на человека, а не как на инструмент. И я… я захотел узнать, кто я есть, если не его тень.       Я молчала. Эти слова были как ключ, открывающий дверь, за которой пряталась его история. Я вдруг увидела в нём не только воина, но и человека, который всю жизнь искал своё место — и, возможно, нашёл его рядом со мной.       — Ты не предал его, — сказала я. — Ты просто выбрал себя. Это не одно и то же.       Он усмехнулся, но на этот раз в его усмешке не было горечи.       — А теперь, похоже, я выбрал тебя.       Мы шли молча, плечом к плечу, не касаясь, но чувствуя друг друга. Замок уже виднелся впереди, его башни терялись в тумане, как воспоминания, которые ещё не стали прошлым. Каменные стены, казалось, ждали нас, храня в себе тепло и тишину.       Когда мы вошли в главный зал, воздух внутри показался особенно плотным — не от пыли или холода, а от чего-то неуловимого, что витало между нами. Я почувствовала, как Калиас замедлил шаг, и, обернувшись, встретила его взгляд. Он не отвёл глаз. И я — тоже. В этом взгляде было всё, что мы не сказали. Всё, что только начинало рождаться.       — Ну всё, хватит, — раздался голос Рут, и я вздрогнула, будто кто-то плеснул холодной водой. — Вы двое смотрите друг на друга так, будто забыли, что у вас есть свидетели. Или вы решили, что я — мебель?       Я покраснела, но Калиас лишь усмехнулся, не отводя взгляда.       — Что-то случилось? — Рут прищурилась, скрестив руки на груди. — Или вы просто решили молча страдать в унисон?       — Ничего, — ответила я, стараясь говорить спокойно, но голос предательски дрогнул. — Просто… много всего.       — Ага, — протянула она, подходя ближе. — Ты вся такая загадочная, как туман за окном. Только вот глаза у тебя светятся, как у кошки в темноте. И у него, кстати, тоже. Совпадение?       Я не ответила. Только прошла мимо, стараясь скрыть улыбку. Но Рут не отставала.       — Ладно, молчите. Но если вы решите устроить романтический заговор — предупреждайте заранее. Я, может, свечи поставлю. Или хотя бы уйду из комнаты.       Калиас тихо рассмеялся, и этот звук прозвучал неожиданно тепло. Я бросила на него взгляд — короткий, но он снова задержался дольше, чем следовало бы.       Рут закатила глаза.       — Всё, я поняла. Вы оба безнадёжны. Я пойду найду себе вино и притворюсь, что ничего не видела.       Когда Рут скрылась за углом, я осталась стоять в полумраке зала, чувствуя, как воздух вокруг стал плотнее, будто сам замок прислушивался к нашему молчанию. Калиас всё ещё был рядом, не двигаясь, не говоря ни слова, но его присутствие ощущалось, как тепло от камина — не обжигающее, но живое.       Я повернулась к нему, и он снова поймал мой взгляд. На этот раз мы не отвели глаза. В этом взгляде не было ни вызова, ни страха — только признание. Тихое, не оформленное словами, но уже существующее.       Амулет у груди едва заметно дрогнул, как будто откликнулся на то, что между нами начало прорастать.       — Завтра будет трудный день, — сказал он наконец, и голос его был ровным, но в нём слышалась та самая нота, которую я уже начинала узнавать — осторожная забота.       — Я знаю, — ответила я. — Но сегодня… спасибо за помощь.       Он кивнул, и мы разошлись по коридору, каждый в свою сторону. Но шаги его звучали в унисон с моими, даже когда стены уже скрыли его силуэт.