жук, похожий на ангела

Эндрю чувствует слабость и тошноту, на нём чьи-то руки. Это всё, что он осознаёт, остальное — расплывчатое пятно, теряющееся в безумном потоке мыслей и красок. Но ощущения рук, ох, он может вполне уверенно сказать о них. Он чувствует, как они скользят по его коже, щиплют и сжимают, щекочут, хватают, лезут туда, куда не надо. Они рисуют на нём карту, которую он вообще не хочет представлять. Он думает, что пытается сопротивляться, или, по крайней мере, он попытался это сделать, но его губы больше не подчиняются. Он чувствует подкатывающую к горлу желчь и отчаянно пытается её проглотить. Если его рот не может открыться настолько, чтобы выдать звуки отчаяния, которое скребёт его по пищеводу, то он определённо не сможет распахнуться настолько, чтобы выплюнуть желчь, а он явно не хочет захлебнуться в ней, утонуть в кислой луже собственного ужаса. Или, может быть, он не хочет открывать рот из страха, что нечто может пробраться внутрь и оставить ещё больший след. Всё это кажется ему немного забавным и таким ничтожным. Он уже испорченный, он уже тонет во всём этом, что бы изменилось? Дикий смешок срывается с губ без его ведома. От этого в голове что-то щёлкает, это что-то делает ситуацию ещё хуже, чем она уже есть на самом деле. Потому что он больше не должен вот так смеяться, верно? Поэтому он и ушёл, поэтому и оставил свой пост сторожевого пса Кевина. Предполагалось, что всё улучшится, но вот он здесь, накачан таблетками, в ушах стучит, а на его обнажённой коже ощущаются чьи-то руки. Как в старые добрые времена. Как будто вообще ничего не изменилось. Руки. Большие, с тонкими пальцами. Он знает это, потому что чувствует их на себе, в себе. На них нет мозолей. Значит, это не Дрейк. Его ладони всегда были шероховатыми, жёсткими из-за всех тех грехов, которые он совершил. Это также не Стивен, его ладони были меньше. И не Сэмюэл — его были крупнее. Или, может быть, Эндрю просто был маленьким. Эндрю ненавидит то, что его мозг вот так каталогизирует каждый подобный раз. То, что он может распознать людей только по коже их ладоней. По запаху. По звукам, которые они издают. На этот раз это Пруст. Он не помнит, чтобы это происходило раньше, но его тело узнаёт эти руки, так что, видимо, происходило. Он снова чувствует желание рассмеяться. Может быть, он даже делает это, чёрт его знает. Он пытается пошевелить руками, но они даже не подрагивают. Сквозь сомкнутые ресницы он видит ремни, стягивающие его запястья, и ох! Это что-то новенькое. Обычно они предпочитают сами держать его на месте. Теперь, когда мозг начинает работать, Эндрю осознаёт больше новых фактов. Он не лежит на кровати, как обычно (Как обычно. Почему это происходило уже столько раз, что можно назвать это «как обычно».) Ноги касаются земли, холодный металл впивается в обнажённые бёдра, а тяжёлая ладонь ложится на его лопатки, вдавливая в матрас. Он согнут над краем кровати. Так откровенно и унизительно, что щёки Эндрю вспыхивают нежеланным жаром. Это кажется гораздо более ужасным, чем просто лежать, уткнувшись в спутанные простыни. Иметь какие-либо предпочтения в таком вопросе кажется куда более ужасным. Эндрю пытается оглянуться, хотя и не знает, что надеется увидеть. Он поворачивает шею, и его голова тяжело болтается, как у марионетки, у которой оборвались ниточки. И кажется, что одно это движение отняло у него все силы. Всё, что он может делать какое-то время, это лежать неподвижно и тяжело дышать, пытаясь побороть очередную волну тошноты. Его зрение затуманено, но он всё равно видит, что в комнате очень светло. Это тоже унизительно. Его тело полностью на виду, звук шлепков кожи о кожу такой громкий, что эхом отражается от стен. Затем взгляд фокусируется на чём-то в другом конце комнаты. Камера. Эндрю смотрит на маленькую красную точку, означающую, что идёт запись, и чувствует, как чувство стыда сжигает его изнутри, разгораясь глубоко в груди и распространяясь по всему телу. Он отчаянно хочет сопротивляться, но кончики его пальцев настолько онемели, что он их даже не чувствует. Он почти уверен, что на этот раз его действительно вырвет. Что-то стекает из уголка его глаза. Пруст не останавливается. Эндрю лежит так очень долго.

***

Его голова кружится постоянно. Пруст вечно держит его накачанным таблетками и покладистым. По крайней мере, он не всегда его трахает. Иногда мужчина решает хотя бы попытаться притвориться доктором. Эндрю никогда не слушает его на этих сеансах терапии, вместо этого позволяя своим мыслям течь свободным потоком. Иногда он думает о Би и о том, как она всегда угощает его чашечкой качественного горячего шоколада. Иногда он думает о сигаретах на крыше. В какой-то момент Прусту надоедает притворство. И, очевидно, слабо выраженная реакция Эндрю на насилие тоже ему надоедает, потому что он начинает мешать всё в одну кучу. В первый раз это настолько застаёт Эндрю врасплох, что вызывает паническую атаку. Пруст, как обычно, наслаждается моментом, а Эндрю, как обычно, молчит, если не считать страдальческих кряхтений, когда мужчина внезапно наклоняется и шепчет: «Тебе, блять, это нравится, ты тупая ёбаная шлюха, я знаю, ты хочешь этого». И вдруг оказывается, что руки принадлежат совсем не Прусту, Эндрю снова двенадцать лет, и он рыдает, уткнувшись в простыни с принтом динозавров, в то время как его приёмная мать спит за стеной. Однажды Пруст душит его до тех пор, пока у него перед глазами не начинают плясать чёрные пятна и они не складываются в картину другого мужчины, нависающего над ним, в другой постели, в другое время. И тогда Пруст требует, чтобы Эндрю называл его другим именем. Эндрю, конечно, не слушается, по крайней мере, поначалу. Но когда его крепко привязывают к кровати, жёстко трахают и щекочут, потому что это заставляет тебя так красиво извиваться на моем члене, и Пруст говорит: «Ты знаешь, что нужно сказать, чтобы я прекратил, Эй-Джей,» — и Эндрю сдаётся. Пожалуйста, Дрейк. Пожалуйста, Стивен. Пожалуйста, Пруст. Пожалуйста, пожалуйста, прекрати, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, Сэмюэл, Джесси, пожалуйста, пожалуйста. Он перебирает все имена, хотя и дал себе обещание никогда больше не умолять. Он также обещал себе, что такое больше никогда не повторится, но это повторилось, повторяется и продолжает повторятся, так чего же вообще стоят его обещания? Пруст не останавливается, и Эндрю чувствует, как внутри него что-то рушится снова, и снова, и снова. Иногда, когда становится слишком тяжело, он думает о сделках, которые заключил. Он думает об обещании защищать Кевина, об обещании оставаться рядом с Аароном. Он думает о Ниле и его обещании быть там, когда Эндрю свалит отсюда. Он думает об этом «когда», которое с каждым днем всё сильнее походит на «если».

***

Нил там, когда Эндрю выходит, ведь в конце концов он смог всё это пережить. Кожа на его руках искусана до крови, прикосновения к ней отдают болью, но Нил вызывает куда больше боли. Нил, с его покрытым синяками лицом и волосами цвета какой-то ранее незнакомой меди, которые обрамляют его пронзительно-голубые глаза. Нил, который должен был оказаться побочным эффектом таблеток. Нил, которого Эндрю обещал защищать, что, очевидно, сделать не сумел. Эндрю тошно. Он злится. Он чувствует усталость, безнадежность и обиду. Он испытывает слишком много всего и не знает, что делать со всеми этими отвратительными, уродливыми чувствами. Поэтому он сохраняет бесстрастное выражение лица и игнорирует всех и вся. Он никак не реагирует, когда Нил болезненно морщится от прикосновения Ники к запястью, и из-за этого ненавидит себя ещё сильнее. Оставшуюся часть поездки никто не произносит ни слова.

***

Когда Нил находит его на лестничной клетке, первое, что он делает, это отдает его повязки. Такой внимательный, даже при том, что хромает и весь покрыт синяками, всё равно заботится о комфорте Эндрю. Он натягивает повязки, отвернувшись так, чтобы Нил не видел руки, и радуется покалыванию, которое возникает, когда ткань трётся о его израненную кожу. Почти возникает желание испортить её ещё больше, но он дал обещание не делать этого, а за последнее время он и так нарушил достаточно обещаний. Когда они сидят на крыше, окутанные сигаретным дымом, Эндрю говорит: «Слушаю твои объяснения». Нил уходит от ответа, так что Эндрю поворачивается к нему и уточняет: — Это из-за того, что я нарушил своё обещание, или из-за того, что ты сдержал своё? — Ни то, ни другое, — отвечает Нил, а у Эндрю возникает желание столкнуть его с крыши. Самому спрыгнуть с крыши. Нет разницы. Затем Нил говорит, что провёл Рождество в «Эверморе», и Эндрю на секунду перестаёт дышать. Нил начинает объяснять, называет имя Пруста, и внезапно Эндрю не выдерживает. Он зажимает его рот рукой, чтобы заставить замолчать. Это первый ненасильственный физический контакт, который он ощущает за последние семь недель. От него всё горит. Глаза Нила тоже горят от осознания, и Эндрю чувствует, как по коже бегут мурашки. Это Нил решил поехать в «Эвермор», но причиной был сам Эндрю. Он не смог уберечь Нила от опасности. Не смог сдержать так много обещаний. В месте, которое раньше занимали таблетки, теперь чёрная дыра, и она грозит затянуть Эндрю. Его единственный якорь — голубые глаза. Эндрю ненавидит это, ненавидит себя, ненавидит Нила. Нил говорит: «Если это означает потерять тебя, тогда — нет», и «Я не галлюцинация» — с такой серьёзностью и решительностью, но Эндрю отсылает его прочь и проводит полчаса, пытаясь успокоить своё бешено колотящееся сердце и свой разум. Он жив, они оба живы. На данный момент этого должно быть достаточно.