Treasury of Memories

      Полное отсутствие гравитации. Его неумолимо уносит всё выше и выше по инерции, и вот от «Наследия Стивенсона» внизу не остаётся и едва различимой точки. Контроль над ситуацией бесповоротно утрачен. Здесь не за что ухватиться, не от чего оттолкнуться. Всё равно, что быть сброшенным с башни, только в конце вместо смертоносной встречи с острыми скалами – пустота. Скруп больше не пытается судорожно размахивать всеми конечностями, бесцельно вращаясь вокруг своей оси, потому что понимает. И только сорванные лохмотья чёрного флага увязались за ним, подобно едкой насмешке. В страхе он пробовал применить и их, но ожидаемо не извлёк из этого пользы, только ещё больше растерзав клешнями от ярости.       Он больше не кричит. Вокруг лишь тишина и вечность колоссального пространства, простирающегося во все стороны, куда ни глянь. На кораблях с искусственно воссозданным гравитационным полем он порой, как и всякий, рождённый на твёрдой земле, когда не смотрел вниз, забывал об истинном величии космоса. Подсознательно принимал за простое звёздное небо, что раскинулось где-то там далеко над головой. Никогда не досягаемое. Даже по прошествии стольких лет. Возможно, срабатывал некий защитный механизм психики, одинаково для всех предусмотренный природой. Но, рассуждая логически, он не без постыдного ужаса для себя отмечал, что после десятков таких полётов начинаешь сомневаться в устойчивости почвы под ногами даже на какой-нибудь планете, по той простой причине, что она такое же космическое тело под воздействием силы притяжения, как и всё во Вселенной. И вдруг начинаешь замечать её движение…       Закрывая глаза, Скруп на мгновение воображает себе стаю мигрирующих китов и рыб, купающихся в ветрах Эфириума. За одного такого, если бы повезло, он мог бы ухватиться и унестись куда-то в неизведанное в направлении течения. Возможно, навстречу спасению. Поддавшись грёзе, он едва не забывается. Но мистеру Скрупу рано обманываться чарующими песнями туманных сирен. Пока рано. Ведь он всё ещё может дышать, чтобы дерзнуть на что-то надеяться. Однако, насколько ему известно, в этой части галактики движущихся потоков Эфириума больше не встречается. А, значит, нет ни направления, ни пищи. Вновь открывая глаза, он видит только космос.       Он не только слышал рассказы о моряках, путешествующих по планетарным океанам жидких веществ, но и видел их вживую и даже однажды участвовал в таком плавании. У Скрупа натренированная дыхательная система и крепкое здоровье. Такой опытный пират, каким он является, наверняка бы выжил после прогулки по доске, упав в тёмную пенистую пучину. Вода более плотная и к тому же населена жизнью на обитаемых планетах (а чаще всего именно на таких обычные мореплаватели и живут). Рано или поздно, вспарывая клешнями встречающихся на пути хищников, питаясь их нутром и отдыхая на их трупах, передвигаясь со стаями крупных существ, он бы куда-нибудь доплыл. Но какой толк от его навыков, силы и здоровья в невесомости?       Последнее, что он увидел, прежде чем не осталось ничего, кроме холодного мерцания далёких звёзд, бесконечных разноцветных галактик и туманностей – испуганное лицо этого мальчишки, изо всех сил ухватившегося за грот-мачту, чтобы не улететь. Лицо этого надоедливого мерзавца-юнги, вечно сующего свой маленький человеческий нос не в свои дела. Этой мелкой и изворотливой занозы в панцире. Это он должен был умереть для мира сегодня, не Скруп. Скруп думает, что он мог бы ещё пожить. Он был бы очень даже не против. Потому что у него ещё вполне осталась голова на плечах. Он не совсем размяк, как их капитан, возившийся с этим несносным сопляком Джимом Хокинсом, вообразив его, по всей видимости, собственным сыном.       У старины Сильвера прохудилась крыша. Урсиды могут быть довольно сильными и устрашающими лидерами, но их мощные и иногда фантомные родительские инстинкты слишком их подводят. Возможно, Скрупу было бы легче смириться со смертью, и он даже принял бы её с охотой, если бы так же поддался слабости, растеряв былую гордость и сноровку, утратив коварство. Представители его расы, старея, не становятся мягче в отличие от млекопитающих. Они до последнего беспощадны к врагам, хитры и сообразительны. Характер сочетается с телом – твёрд и почти неуязвим. Только, вероятно, с годами ему стало сложнее справляться с гневом. Он стал более злым и подозрительным. И, может быть, расчётливость пострадала, так, самую малость… Настолько, чтобы разрезать верёвку до двух нитей и, не раздумывая, нырнуть в сторону флага, который на ней и держался.       Теперь у Скрупа, этой мятежной души, будет достаточно времени, чтобы подумать. Как следует поразмышлять о своих грехах. В свои последние дни, часы и минуты ему стоило бы почаще вспоминать тот отчаянный взгляд мистера Эрроу. Этой высокомерной глыбы, которой он бы с радостью набил морду, и не раз, если бы только клешни не раскололись от ударов о твёрдый камень. Так что избавиться от возникшей в связи с этим неосуществимым желанием фрустрацией он мог только одним способом. Что в итоге и сделал. Острые клешни точно были созданы для перерезания канатов. Чувствовал ли мистер Эрроу нечто подобное, когда падал в разверзшуюся под кораблём пасть чёрной дыры? Что происходило у него в голове, когда каменное (или, может быть, мягкое) сердце ухало в груди от испуга, а Вселенная голубела перед его глазами, превращаясь в один-единственный источник света всё меньшего и меньшего диаметра? Когда он слышал треск своего собственного тела, растягивающегося в спагетти под сильнейшим гравитационным давлением. Но Скруп, конечно, не утруждал себя тяжёлыми мыслями о мистере Эрроу и его участи, хотя в своё время наслушался кое-чего из астрофизики. Он не раскаивался, нет. И последнее, о чём бы он подумал – то, что это судьба сполна отплатила ему за убийство какого-то там первого капитанского помощника на этом жалком галеоне.       В конце концов, Скруп не падает. Он возносится вверх. Учитывая его безжалостную и кровожадную натуру, это иронично. Мысль об этом заставляет его усмехнуться, даже не так горько, как могло бы быть. Конечно, Вселенная вряд ли обладает перманентными направлениями, которые можно назвать её верхом и низом. Как нет дна и вершины у любого шара, а к его форме стремится большинство космических тел. Да и сам Скруп давно взял в привычку перемещаться по любым поверхностям, неважно, стены это или потолок. Поэтому уж для кого, как не для него, не должно бы быть разницы между положениями в пространстве. И всё-таки. Если рассматривать относительно палубы корабля, его забирают небеса.       Постепенно паника и отчаяние отступают. И Скруп даже, похоже, мирится с фактом своей грядущей смерти от обезвоживания и голода. Всё, что он может делать в состоянии свободно парящего в космическом пространстве тела – это думать. Планета сокровищ капитана Флинта пока ещё не окончательно пропала из виду, и он с тоской поглядыет в её сторону, представляя купающихся в золоте соратников. Ему не досталось ни шкатулки, ни камня, ни даже блестящей монеты этих богатств. Когда он подобрался уже так близко. Ему бы и не надо теперь этих сокровищ. Он не отказался бы и от сочного фиолетина в своих зубах, хотя бы последнего в жизни, и от глотка воды. Он бы до отвала наелся надоевшей рыбы, если бы знал, что такое произойдёт. Но теперь не осталось даже её. У него совсем ничего не осталось. Ничего, кроме мыслей.       Воспоминания обостряются и давят на черепную коробку. Они носятся в голове, как тот скользкий маленький оборотень, которого Сильвер подобрал где-то на его же, Скрупа, беду. Отчасти из-за проделок этого существа Скруп и обречён умирать. Он решает поймать одно воспоминание. С чем-то совсем ему не свойственным. Однако выбор в пользу этой цепочки кажется отличным вариантом коротать отведённые ему мучительные дни. Тёплое гнездо, трепетно хранимое глубоко под панцирем, в сердце. Уединённый оазис, повисший над бурлящей лавой интриг его привычной жизни. Он согреет Скрупа изнутри, когда он начнёт замерзать. И будет озарять его чёрную душу самым ярким звёздным сиянием, пока песчинки последних секунд нестерпимо-медленно струятся вверх.       Пожалуй, тогда он единственный раз проявил слабость, отказавшись кого-то убить. Но ещё ранее…       «Наследие Стивенсона» не стало для них с Сильвером первым кораблём, куда они обманом проникли в качестве экипажа. Подобный опыт уже нашёл себе место в их биографиях. Несколько лет назад – а кажется, что уже так давно – они присоединились к одной экспедиции, цели которой были относительно туманны, но не исключали и самой желанной для них с капитаном. Пробраться в ряды команды, однако, оказалось не так сложно, словно за репутацией там не особо следили. В результате значительную часть экипажа составили пусть и не пираты, но сомнительные личности, которых получилось легко склонить на свою сторону. Так Сильвер, Скруп да ещё пара членов их шайки обосновались на большой шхуне «Утренняя звезда», ступив на её борт одним особо не примечательным для Вселенной и истории днём.       Сильвер, как обычно, благодаря своему кулинарному таланту, урвал постоянное и уважаемое место в камбузе. Скрупу же в тот раз перепала роль парусного мастера, благодаря его отменной способности к быстрым и лёгким перемещениям по снастям и рангоуту. Корабельные высоты, канаты, мачты и реи давно стали его верными товарищами. Соответственно, он мог без страха устанавливать паруса и заниматься прочими такелажными работами в самых верхних точках. Поначалу такая перспектива рабочего раздражала Скрупа. Но позже боцман, признав в нём опытного моряка, ослабил поводок, а потом и негласно повысил его до должности своего помощника. Ещё немного, и Скруп проникся бы симпатией к этому дружелюбному старикашке явно не из его кругов, если бы он не был Скрупом. Поэтому всё ограничилось близким к черте лести напущено-преданным отношением.       Остальная же публика и вовсе не вызывала у него ничего, помимо презрения. Горделивый капитан в белых с позолотой одеждах, очевидно, из высшего света. Его помощник с, казалось, застывшей на лице белоснежной улыбкой, постоянно визгливо посмеивающийся. Огромный чёрный ящер квартирмейстер, который принюхивался ко всем подряд и недобро поглядывал вслед Скрупу с тихим рычанием. Эти и прочие тупорылые создания званиями пониже выводили его из себя день за днём, и ему была отвратительна мысль о том, чтобы просуществовать месяцы на одном судне с ними.       Одним ясным космическим днём капитан созвал всех на палубу, чтобы сделать объявление. Такие сборища утомляли Скрупа, и он не испытывал ни малейшего желания присутствовать. Но Сильвер не спускал с него свой кибернетический глаз и, закатив глаза, парусный мастер приполз на палубу вместе с ним.       Поначалу ему не хотелось даже смотреть в ту сторону, где возвышался капитан. Он зевал от скуки и пожёвывал губами. Но затем, бросив туда случайный взгляд сквозь открывшийся в толпе пробел, Скруп заметил рядом с этим псовым невысокую фигуру, которой прежде не видел.       ― Перед вами Ванесса, ― говорил капитан. ― И не обращайте внимания на то, что она молода. Этот человек – профессионал в своей области, успевший хорошо себя зарекомендовать. Я верю, что она сослужит нам хорошую службу в навигации, будучи прекрасным астрономом. Давайте поприветствуем нашего нового товарища по команде.       Кто-то снял шляпу, поклонился, высказал приветствие. А некоторые, кто попримитивнее и погрубее, засвистели. Не обошлось и без сального комментария в сторону женщины. Однако квартирмейстер тут же сделал угрожающий выпад в их сторону, раскрыв зубастую пасть, и все притихли.       Ванесса была человеческой женщиной, «самкой» – как выразился бы Скруп в юности – лет двадцати трёх – двадцати пяти на вид, если память не подводила его относительно продолжительности жизни этой расы. Она носила костюм в мужском стиле, сшитый по её худощавой, за исключением бёдер, фигуре. Сапоги, светлые обтягивающие штаны, рубашка, жилет, голубоватый фрак. О красоте или уродстве её лица судить он, однако, по понятным причинам не мог. Девушка носила длинное каре, однако передние светлые пряди были убраны назад и завязаны в хвостик. Взор её светло-голубых очей с будто бы золотистым отливом блуждал по толпе, но в целом она держалась с достоинством, выпрямив спину и расправив плечи.       Вдруг её взгляд резко остановился на Скрупе, в то время как он сам внимательно её изучал. Она посмотрела ему в глаза. Что это был за взгляд – долгий, пристальный, но не лишённый налёта робости. Она словно пробовала с осторожностью прочесть его мысли. В тёмной глубине её зрачков – чётких и круглых, не таких, как у него – угадывалась какая-то задумчивость, но Скруп не мог предположить наверняка, что одолевало её разум в этот самый момент. Но, пожалуй, в её глазах наблюдалось больше интереса, нежели страха. Если последний и вовсе не отсутствовал. В первое мгновение ему едва не показалось, что она насмехается. Он не посмел отвести взгляда.       ― Что за неуважение, господа? ― капитан прокашлялся. ― Это такой же член экипажа, повыше многих собравшихся здесь. Отныне Ванесса – наш штурман.       Этот зрительный контакт длился недолго, но достаточно, чтобы полагать, что он отличался от тех, которыми человеческая женщина удостоила остальных присутствовавших. Она повернулась к капитану и затем снова посмотрела на собравшихся.       ― Приветствую вас! Я буду рада с честью служить этому кораблю! ― с этими словами Ванесса вежливо поклонилась. А колкость на этот раз почему-то угасла в толпе, едва зародившись.        Когда собрание окончилось, Скруп снова взглянул на эту девушку. Он был уверен, что этот особенный взгляд не привиделся ему. И он не знал, как к ней за него относиться. Проще всего – возненавидеть. Сердце стало наполняться нехорошим предчувствием. Она ещё раз коротко поклонилась всем, прежде чем уйти. Но когда распрямилась, заметила, что Скруп смотрит на неё из дали. На её губах мелькнула усмешка. Это заставило его тело напрячься, а клешни – сжаться. Остальная команда начала расходиться по делам. Отправился в рубку и капитан, и Ванессе полагалось следовать за ним. Скруп не спускал с неё своего исполненного подозрения взгляда, однако она, напротив, больше не смотрела в его сторону. Но всё же обернулась в последний раз, прежде чем отправиться на своё рабочее место, где она собиралась более подробно ознакомиться со своими текущими задачами. Этим она в очередной раз подтвердила правдивость его ощущений.       Капитан этой шхуны имел причуду проводить много времени в кругу своих помощников. Он вёл с ними светские беседы, обсуждал планы, разделял с ними трапезу. Они допускались в самые роскошные помещения, в то время как другие члены экипажа могли полюбоваться убранством только через узкие окна. Таким образом он демонстративно проводил черту между аристократией и прочими «недостойными». Разумеется, в остальной части команды зарождалось недовольство по мере того, как они замечали такой контраст. Однако большинство мирилось, зная своё истинное место. Готов был абстрагироваться от подобного форса и Скруп, которого с этими людьми ничего не связывало и не могло. В конце концов, он не слыл чистюлей, не носил богатых и сложных нарядов, и у него не хватало нескольких зубов. Ради легендарных сокровищ можно и потерпеть. К тому же, он осознавал, на чьей стороне в данном случае сила. «Пусть наслаждаются, пока могут», – думал он, зловеще ухмыляясь. Капитан лишь оживлённо тряс красной тряпкой на арене, полной рогатых демонов.       Да, он бы так и проглотил это, если бы не видел в этом аристократическом кругу и её. Её, сидящую за одним столом с капитаном и той гигантской рептилией. Её, секретничающую с ними на противоположной стороне палубы, когда её взгляд вдруг как бы ненароком замирал, встречаясь с его. И у Скрупа отчего-то не получалось выбросить такие моменты из головы. Даже Сильвер, казалось, специально подливал масла в огонь. Однажды, прогуливаясь с ним по палубе во время перерыва и заметив Ванессу вдалеке вот так, он зачем-то решил о ней упомянуть.       ― Тут об этой девчонке ходят слухи, будто она предсказала коллапс далёкой нейтронной звезды на нашем пути. Так что они проложили другой маршрут, ― озорная улыбка тронула его лицо. ― Учёная дама, причём трудоголик… Вот, что бывает, когда в жизни девицы не появляется нормальный мужчина.       ― Уж не ты ли притязззаешшь на это месссто? ― прошипел Скруп.       Сильвер звучно рассмеялся в ответ. В тот день он находился в отличном расположении духа. Когда такое случалось, члены его команды, включая Скрупа, могли, как минимум, не бояться быть поколоченными в ближайшие несколько часов.       ― А, ревнуете, мистер Скруп? ― теперь он загадочно ухмыльнулся, ― Что же ты, не заметил или прикидываешься? Да девушка с тебя порой глаз не спускает. Что, старый ублюдок, неужто ещё годишься для соблазнения таких юных красавиц? ― и с этими словами Сильвер ударил его по плечу.       ― Катисссь ты к дьяволу. Ты ззнаешшь, она не в моём вкусссе, ― оскалившись, яростно прошептал Скруп.       ― Я так не думаю. В тот раз ты здорово развлёкся, проиграв мне в карты.       ― Ззаткнисссь.       Однако наглая улыбка ещё долго не сходила с лица Сильвера.       Как и полагается, Скрупа всегда привлекали женщины его родной планеты, хотя ему и не часто доводилось их видеть со времён детства. Величественные и внушительные доминантные паучихи с большими жёлтыми глазами и симпатичным продолговатым лицом. С тончайшей талией, которую, однако, не переломить самой твёрдой клешнёй, и манящим брюшком, распухающим во время брачного периода. С этими их чарующими низкими-шепчущими голосами, мешающимися с возбуждённым шипением. Красивые и опасные – лучше не путаться под их изящными членистыми ногами. Хочется и покориться, и спастись. Капитан Амелия с её характером чем-то отдалённо напоминала ему их. Вот только женщины его расы отнюдь не отличаются жаждой приключений. Им предпочтительнее отсиживаться в гнёздах на своей планете, регулируя численность и качество популяции, какими бы коварными и смертоносными они ни были.       И потому в космосе себе подобных женщин Скруп встречал крайне мало. Пришлось перекраивать себя изнутри, довольствуясь лишь чем-то похожим, если перепадало в портовых борделях. К счастью, его раса также не славится и высоким либидо, и жажда интимной близости для них, в отличие от некоторых других видов существ, не стоит во главе стола, не говоря о том, что секс представляет собой в большей степени ритуал. Необходимый для продолжения рода, экстремальный и приятный, но не настолько, чтобы ему поклоняться. Более того, инстинктами продиктованы отвратительные побочные эффекты в виде кратковременного приступа панического страха, заставляющего искать убежище после каждого полового акта. Не самое приятное завершение. Однако… Иногда приходило время.       И всё же, млекопитающих c их межрасовой любовью и извечной похотью он никогда не понимал. Он сам, как и его тело, совсем не был приспособлен для нежности.       Тем вечером, когда они отдыхали в порту неподалёку от газового гиганта, Сильвер отправил Скрупа переспать с одним из самых хрупких для него существ. Из тех миниатюрных, почти лысых приматов, изнеженных до того, что они претерпели редукцию всех признаков, которые помогли бы им выжить при прямом столкновении с хищниками. Тем более, это была женщина – и того мельче и слабее. Как это контрастировало с его родными крупными паучихами в крепких панцирях! Лишённые всякой защиты и мягкие, как слизняки, кожаные мешки. Такими они поначалу казались Скрупу.       Она была немного морщинистой и резко пахла духами. С длинными накладными ресницами, пышной шевелюрой из чёрных кудрей и как будто бы нарисованными (вероятнее всего, так и было) бровями и родинкой на щеке. Скруп протянул ей несколько монет, а она взглянула на него почти с отвращением и попросила доплаты. И всё же, получив, по её мнению, достаточно, она решительно поманила его за собой в один из невысоких портовых домиков. Он медленно, чтобы не обогнать, шёл позади неё и задумчиво глядел на переминающиеся под её обтягивающим платьем полушария. Когда они вошли в дом, другие женщины, судя по всему, разных возрастов и рас, но млекопитающие, с ужасом отпрянули. Одна из них даже выкрикнула спутнице Скрупа свои опасения по поводу её клиента. Многие боялись. В особенности те, кто помоложе.       Но Дороти – как звали его выбор – похоже, многое повидала на своём веку, потому что, как только закрыла дверь комнаты, она сбросила с себя платье и вальяжно улеглась на большую, словно рассчитанную на путешественников любого размера, кровать. Она пригладила кружева своего нижнего белья и смерила Скрупа томным взглядом.       ― Ну, подходи, не стесняйся, любитель экзотики.       Для него это выглядело совсем не привлекательно. Он нахмурился, но спустя минуту колебаний всё-таки приблизился к кровати и затем, проминая довольно крепкий матрас острыми лапками, навис над ней, изучая.       ― Ужасное шипение, ― сказала она. ― И зачем я только с тобой связалась?       ― Ззамолчи… Я ззаплатилл тебе-е. Это твоя работа, не так ли? ― Скруп прищурился.       Он поначалу робко коснулся её кожи клешнёй, затем попробовал лизнуть шею. Несмотря на сниженную чувствительность рецепторов, вкус показался ему весьма выразительным, а текстура – почти приятной. Но только в смысле пригодности для употребления в пищу. Впрочем, он не был голоден.       ― Ой, заканчивай жевать табак. Воняет, будто кто-то умер, ― раздалось снизу, и он почувствовал лёгкую вибрацию под своим языком.       Скруп ничего не ответил ей. И так прекрасно знал, что зависимость его губит. В то время его язык ещё не весь покрылся бородавками. Он и не надеялся прожить так долго.       Он взял её за талию, несильно утянутую эластичным корсетом, надетым на голое тело. И всё равно слишком широкую, по его мнению. Он продолжал мысленно сравнивать её тело с тем, что наблюдал у своей матери. Ни малейшего сходства. Однако у кого-то из них он его, пусть и смутно, но замечал. Его клешни поднялись выше и стиснулись плотнее. Вот оно. Что-то твёрдое под мягкой оболочкой. Рёберная клетка. Дороти пожаловалась на то, что его клешни колются. А что, если он попробует нащупать это что-то ниже, где находится то самое тонкое и привлекательное место паучих? Ведь верхняя и нижняя часть должны соединяться чем-то жёстким, если у них развито прямохождение.       Скруп начал немного заводиться. Окажись он тогда на своей родине, ему захотелось бы с удовольствием пасть смертью храбрых или, скажем, пройти опасный квест. Можно назвать это как угодно. Его клешни всё сильнее сжимались на её полной талии, впиваясь в ткань корсета, проминая кожу под ним и мягкие жировые слои. Он не сразу сообразил. Дороти начала метаться, выворачиваться и кричать.       ― Ты убьёшь, задушишь меня, сукин сын!       Но Скруп опомнился только в тот самый момент, когда из-под разрезанного корсета потекла алая жидкость, а женщина завопила. Он отпустил её, и она, перевернувшись на живот, поползла прочь от него, размазывая кровь по постели. Ещё не до конца придя в себя, чувствуя не перестающее нарастать желание, пират схватил её за руку. Она ужасно дёргалась и вырывалась, похоже, в состоянии аффекта, но его хватка была мёртвой. Послышался хруст. На истошный вопль Дороти сбежались обитатели борделя. Только это отрезвило Скрупа, и он, не встретив достойного сопротивления, умчался к выходу, так и оставив позади бедную покалеченную проститутку. Впервые за долгие годы ему было чертовски, до смерти не по себе.       Таким образом, ни о каких «развлечениях», как выразился Сильвер, в тот день речь даже не шла.       И Скруп отложил свои размышления о Ванессе. Он пытался игнорировать её взгляды и присутствие, действительно пытался. Пока не увидел её на палубе условной ночью, спускаясь по вантам с марса, где другой космический моряк занял наблюдательный пост. Одинокая фигура Ванессы стояла возле фальшборта. Облокотившись на планширь, она сжимала в руке толстую книжку в кожаном переплёте, куда обычно записывала свои вычисления. Затем девушка достала из сумки какой-то дугообразный прибор с зеркалами и посмотрела в его маленькую зрительную трубу. Судя по всему, она что-то сверяла. В тот момент вокруг судна было довольно темно. Скруп оглянулся вверх. Матрос на посту устремил взгляд вперёд, и происходящее внизу его совсем не заботило. Тогда паук тихо перебрался на нижний рей мачты и затаился там, наблюдая за «жертвой». Он не до конца отдавал себе отчёт в том, что заставило его так поступить, но оправдался перед собой же необходимостью шпионажа за подозрительным членом экипажа ради миссии. В конце концов, штурман отвечал за курс корабля. И хотя Скруп навряд ли бы понял что-то из её действий, он думал, что как-нибудь мог бы заметить в них роковой подвох. Например, по дрожи рук.       Но девушка недолго продолжала свои измерения. Она быстро сложила прибор с книжкой в сумку и вздохнула. Но не ушла. Снова опёрлась на фальшборт и посмотрела куда-то вдаль теперь невооружённым глазом. Там клубились туманности и сверкали далёкие звёзды, проплывали планеты с блестящими поясами и проносились кометы – почти опасно близко. Казалось, Ванесса просто любовалась всем этим, и Скруп мог её понять. Даже его иногда завораживали космические виды, и это после стольких лет скитаний. Они покоряли одновременно своим подобным вечности постоянством и новизной – каждый вселенский закуток сочетанием красок, космических тел и опасностей не был похож ни на один другой. Как же это должно захватывать разум молодой девчонки. А, может быть, её лицо сейчас выражало печаль, и в сердце теснилась тоска по дому? Ему вдруг захотелось увидеть её взгляд.       Слегка поколебавшись, Скруп решился спуститься на палубу. Он постарался сделать это бесшумно и медленно приблизился к Ванессе. Но всё же она услышала его и обернулась.       ― Добрый вечер, мистер Скруп.       ― Доброй ночи леди шштурману, ― низко прошипел пират. ― Что девушка делает здессь в сстоль поздний ча-ассс?       ― Поздний? Так это же только формально, ― застенчиво улыбнулась Ванесса. ― Меня удивляет, что у нас вообще сформировалось общее для всех представление о сутках, которому мы следуем. А, между прочим, их продолжительность зависит от скорости осевого вращения каждой планеты, её размеров и многих других условий. К тому же, образ жизни разных существ различается. Как же мы можем устанавливать такой жёсткий распорядок?       ― Да-да. Именно поэтому кто-то проводит по несскольку ночей без сссна, ― медленно проворчал Скруп, закатывая глаза, и затем снова взглянул на неё. ― Так чем ты здессь занимаешьсся?       ― Ничем особенным. Мне нравится наблюдать за космосом, ― она повернулась к борту, ― Взгляни, например, туда, ― Ванесса указала пальцем куда-то в сторону одной из галактик на горизонте. В её центре неторопливо кружились два ярких разноцветных пятна. ― Это двойная звёздная система. Они, конечно, не так уж редки. Но конкретно эта порождает жёсткое излучение. Если бы Эфириум и поле корабля не защищали нас, мы могли бы сильно пострадать.       ― Я ссслышал подобное, ― прищурившись, он бросил взгляд в сторону галактики с двумя звёздами, между которыми происходил обмен массами.       Увлёкшись, Ванесса продолжила рассказывать Скрупу об интересующих её космических явлениях, и, к своему стыду, он отметил, что далеко не всё из этого было ему известно или правильно понято им в своё время. Пока она говорила, её взор был устремлён не на него, а за борт, и потому пират мог позволить себе разглядывать её без опаски. Приближающееся светило начинало лишь отдалённо озарять корабль с форштевня, но и этих лучей хватило, чтобы позолотить контур профиля лица Ванессы. Тогда он подумал, что она напоминает ему утреннюю звезду в своём голубоватом костюме и с этими прозрачными глазами. Вот, кто здесь был настоящей «Утренней звездой».       ― Эй, девочка, ― сказал Скруп, явно перебивая её.       Ванесса обернулась, прервав свою образовательную речь.       ― А на вашей планете ессть такое понятие, как утро?       Она вскинула брови, словно этот вопрос был для неё неожиданностью.       ― Да, это когда все просыпаются и встаёт солнце. Ой… ― девушка прикрыла рот рукой и помотала головой. ― Вернее, наше светило поднимается из-за горизонта, относительно нашей точки наблюдения, и освещает ту сторону Земли – как называется наша планета – на которой мы в данный момент находимся.       ― Да, и у насс было так, ― Скруп кивнул. ― Немного похоже на то, что происходит сейчассс.       ― Ага.       Он увидел в её глазах что-то яркое и тёплое, словно это свет приближающейся звезды играл в них, прежде чем она посмотрела в пол. И заметил, как край её ушной раковины розовеет, и на щеках появляется странный румянец. Он был не очень осведомлён о процессах, происходящих с телом млекопитающих, не покрытых шерстью, но почему-то понял, что это неспроста и как-то связано с ним.       ― Пожалуй, правда стоит п-пойти с-спать, ― проговорила девушка, запинаясь, и, попрощавшись со Скрупом, направилась в свою каюту в кормовой части корабля.       Он же со спутанными мыслями проводил её взглядом и проследовал в кубрик. После разговора с ней он смог сделать два вывода: она была действительно умной и горела своим делом, она не относилась к нему с высокомерием, несмотря на своё звание. Нет, три вывода. Скорее всего, ей предстоит погибнуть, и ему будет… Даже жаль видеть её смерть.       С тех пор прошли недели. Среди матросов гуляли слухи, и атмосфера на шхуне была неспокойная. Вскоре практически все, в чьём мозгу набралась бы хотя бы дюжина извилин, заметили, что судно переменило курс. Причём не временно, а коренным образом. Это не устроило многих и, разумеется, пиратов в особенности. От капитана потребовали объяснений, но он лишь отделался краткими ответами в духе «Цели экспедиции изменились». И точно нельзя было понять, изначально ли они просчитались в том, что решили, будто их с капитаном и его приятелями интересы сходятся, или этот манёвр послужил следствием разоблачения нечестных членов экипажа. Стало ясно одно: на корабле назревает бунт.       И наступил роковой день, когда по команде Сильвера все похватали оружие, и над мачтами «Утренней звезды» взвился и затрепетал чёрный флаг. Точно так же, как годами позже на «Наследии Стивенсона». Тот чёртов флаг, который потом превратился в посмертного спутника Скрупа.       И проклятье, они оказались один на один на шканцах с этой девчонкой, пока вокруг свистели пули и раздавались оглушительные выстрелы из ружей, пока чьи-то кортики рассекали воздух и плоть. Кое-где на полуразрушенном корабле вспыхнули очаги пламени. Пахло порохом и горелой древесиной. Неизвестно, кто сейчас управлял кораблём и управлял ли кто-то вообще. Судно покачивалось из стороны в сторону, угрожая дать крен. Они смотрели друг на друга, и клешня Скрупа впивалась в фальшборт. Во второй он сжимал мушкет. Ванесса изо всех сил пыталась устоять на ногах, держась за раненое и наспех перевязанное обрезком своего камзола плечо.       ― И что теперь? Вот как всё обернулось? ― вопрошала она, видя перед собой его злые ярко-жёлтые глаза. По её голосу было слышно, что у неё осталось не так много сил.       ― Увы, девочка, но наши сс тобой интересссы здессь не пересекаютссся, ― зловеще выдавил из себя Скруп, ни на миг не выпуская её из виду.       Она не торопилась и не смогла бы убежать от него со своим ранением. У него было достаточно времени подумать над её судьбой, ведь именно на его плечи возлегла эта непрошеная ответственность ею распоряжаться. Прежде всего, стоило бы её допросить. Она, как штурман, наверняка знает все подробности перемены курса и осведомлена о целях экспедиции. С другой стороны, девушка могла бы послужить ценным ресурсом, при этом она, как говорят, талантлива в навигации. Вот только Ванесса выглядела довольно преданным капитану членом экипажа. Это значило, что в случае, если она твёрдо откажется сотрудничать, Скрупу следовало бы её убить. Во всяком случае, такой исход стал бы для неё наиболее достойным. А прочего ему для неё почему-то не хотелось. Возможно, потому что Ванесса отличалась от женщин вроде тех портовых шлюх. У них были только их (сомнительно красивые) тела, она имела нечто большее.       Для начала Скруп должен был загнать девушку в угол и подпугнуть её, поэтому он начал медленно и угрожающе приближаться к ней. Она же в свою очередь начала отступать. А он продолжал идти, сопровождая своё наступление трахейным шипением. В глазах Ванессы отражался калейдоскоп эмоций. Они сменялись от надежды (на что?) к разочарованию и до отчаянной ярости. Время от времени её лицо искажалось гримасой боли. Когда штурман, судя по всему, до конца осознала, что всё происходящее далеко от розыгрыша, и перед ней вовсе не добрый знакомый, а настоящий хищник, она наклонилась и подобрала с пола обломок рея. Деревяшка была заострена на конце и напоминала кол. Трясущейся рукой Ванесса наставила её на Скрупа. Он усмехнулся.       ― Надеешшьссся напугать меня этим? Да твоё оружие на мне и царапины не оссставит.       Но девушка упорно продолжала сжимать этот маленький кусок дерева выпрямленной здоровой рукой, будто желая сохранить между ними дистанцию. Мятеж был в полном разгаре, поэтому обоим иногда приходилось уклоняться от пуль. Однако медленно, но верно Скруп устраивал Ванессе западню, а та маленькими шагами пятилась назад. Иногда в её сердитом взгляде вспыхивала неутомимая целеустремлённость, граничащая с упрямством. Но в следующий момент глаза потухали, и в них обосновывалась пустота, словно ей не хватало сил даже злиться. В итоге она угодила точно в цель, уперевшись спиной в бизань-мачту. Это облегчило задачу Скрупу, который собирался вести её по крайней мере до носа. И он лукаво улыбнулся.       ― Ну, что же, девочка… ― сказал он, приготовившись хватать её в любой момент, если вдруг это жалкое раненое существо решится на бегство. Для удобства даже спрятал мушкет за пояс – при необходимости он мог и перерезать ей горло собственными клешнями. ― Поговорим перед твоей… возможной сссме-ертью? И кто знает… Может быть, я сссохраню тебе жи-иззнь.       Он также был осторожен, не забывая об остром предмете в её руке. Она вполне бы могла загнать эту деревяшку в одну из его глазниц, если бы мантавор достаточно наклонился.       ― Я не раскрою наши планы и никого не выдам. Так что даже не пытайтесь, ― твёрдо произнесла Ванесса. Однако полностью скрыть дрожь в голосе у неё не получилось. ― Д-делайте, что хотите. Мож-жете у-убить м-меня.       Её хватка на обломке слабела, рука опускалась.        ― Правда? ― осмелев, Скруп приблизил к ней своё лицо. Она не пустила оружие в ход. И даже не дёрнула рукой. Ни сразу, ни по прошествии десяти секунд. ― Тебе не кажетссся это ссскучным?       И даже когда его клешня, подобно кинжалу, оказалась в паре сантиметров от её шеи, Ванесса не шелохнулась. Она не собиралась его ранить. Даже зная, что он станет её палачом. Как бы в подтверждение его мыслей, она проговорила:       ― Видишь? Я не сопротивляюсь.       В фоновом шуме из топота, криков и выстрелов – кто-то продолжал сражаться за свою жизнь – Скруп услышал грохот. Совсем близко, внизу. Это кусок дерева, её колющее оружие, упало на палубу.       ― Ты же хочешь? Так уб-бей меня.       Ванесса снова схватилась за раненое плечо. Её глаза наполнились слезами. Скруп взглянул в них, и какая-то неприятная судорога прошлась по его телу. Он прищурился, тихо зашипев.       ― Уверена? Даже не попытаешшшься поборотьссся?       ― Какая уже борьба в моём состоянии? ― дрожащие губы девушки растянулись в едва заметной измученной улыбке. И действительно, она потеряла много крови, так как времени позаботиться о нормальном жгуте в пылу восстания у неё не нашлось. На лбу появилась испарина, а под глазами темнели круги.       ― Выглядишь ужасссно, ― согласился Скруп. Он сглотнул. ― Можжет, ты вссё-таки рассскажешь что-нибудь? И мы позаботимссся о тебе.       Но Ванесса была непоколебима. Она говорила про то, что не сдаёт тех, кто ей дорог. И даже когда Скруп попытался запугать и вместе с тем разговорить её вестью о смерти капитана (что вполне могло соответствовать реальности – он давно не показывался на палубе), это лишь заставило её всхлипнуть. А после девушка отрицательно покачала головой и сообщила, что даже если они перебьют всех до единого, она будет молчать, как могила. Тогда Скруп решил подобраться с другой стороны и поговорить о её любимой науке, красоте двойных звёздных систем и устрашающих полётах астероидов. Он также упомянул её родную планету. И его слова, очевидно, зацепили Ванессу. Заставили её задуматься, перебрать воспоминания. Слёзы хлынули из её глаз стремительным потоком, так что она почти не успевала их утирать. На мгновение у Скрупа проскользнула мысль, будто он уговаривал её остаться в живых, напоминая обо всём, что она потеряет. По сути, так оно и было, но с условием раскрытия тайн. Или…       Он замечал, как Ванесса слабеет. Как её голос становится всё более вялым, а дыхание – поверхностным.       ― Ты ошибаешься, если думаешь, что я хочу жить, ― в конце концов выпалила она.       На лице Скрупа отразилось сильное недоумение. С самого начала своего существования он только и занимался борьбой за выживание и ценил жизнь как не кто другой, пусть даже не смог бы объяснить, почему. Просто это казалось тем, без чего всего остального не может быть. Разве мёртвые способны проложить себе путь к власти и богатству?       ― Что? ― и вдруг к нему пришла догадка. ― А, ты из тех, кто верит в лучший загробный ми-ир? Я ссслышал, что у такихх, как ты, это рассспространено.       ― Я больше не верю по многим причинам.       ― Тогда почему? ― он склонился над ней. ― Тебе ссслишком больно? Ты страдаешшшь? Не будь ты таким… це-енным членом экипажжа, я бы давно с тобой расправилссся. Но мне интере-есссно.       Слова о ценности были, скорее, полуправдой. Его кровожадность позволяла ему убить и того, кто просто достаточно его разозлит, невзирая на статус и способности этого несчастного. Подвернись только подходящий случай. Последствия его не так уж заботили – недаром среди своих Скруп считался слегка поехавшим.       Если бы он захотел, острая часть его клешни давно коснулась бы её шеи, и он бы зловеще произнёс: «Что ж, полагаю, последние слова, Леди штурман», а потом, выслушав нытьё этой слабачки, одним точным движением перерезал ей горло. На деле же мантавор с ней ужасно церемонился.       Он размышлял о её смерти – даже слишком часто для себя после того ночного свидания. Ему почти хотелось, чтобы она умерла. Да, в её ситуации этот расклад был лучшим из всех возможных. И всё-таки, предвидя смерть Ванессы, Скруп представлял, как это делает кто-то другой. Любой из этих гнусных бандитов. Может, даже Сильвер. Но только не он. И не мог понять, почему.       ― Можно сказать и так, ― Ванесса опустила голову. ― Да, жизнь всё равно медленно покидает меня. Было бы благородно избавить меня от страданий.       Её колени дрожали, и она опиралась на мачту так, словно собиралась бессильно сползти по ней. Смотря на неё, Скруп совсем не испытывал жажды насилия. Всё становилось всё более и более неправильным. Он возрождал в памяти их игры в гляделки, совсем как сейчас, дрейфуя в открытом космосе без корабля. Не то, чтобы он верил в судьбу. Но здесь и со стороны всё было ясно: между ними изначально протянулась незримая нить. Если только эти взгляды и следовавшие за ними чувства не предвещали лишь близость злого рока. Как хищник выбирает добычу. Как жертва узнаёт своего убийцу.       Скруп стиснул челюсти. С трудом разжал их.       ― По-твоему, я должжен убить тебя-я, ― он отдышался и коротко зашипел. ― только потому, что ты ссслишком сслаба, чтобы терпеть бо-оль?       Ванесса вяло кивнула и вздохнула. Скрупу хотелось рычать. Как вдруг она словно собралась с духом и подняла опущенный прежде взгляд.       ― Я бы могла ещё потерпеть. Могла бы, если бы видела смысл. Если бы моя душа не болела сильнее тела.       Не переставая шипеть от неопределённости, Скруп нервно переставлял остроконечные лапки по доскам. В ответ на её слова он лишь прищурился, не в силах придумать наводящий вопрос, недоумевая от нелепой поэтичности в её словах.       ― По правде говоря, я всегда боялась тебя. С нашей первой встречи, ― продолжила она.       ― Меня многие боятссся.       ― Почему-то я сразу почувствовала, что ты пират. А потом… Я узнала, что разбойники и правда на корабле. Ваши люди не очень-то хорошо умеют держать язык за зубами. По крайней мере, среди матросов. Либо плохо скрываются.       Это заставило Скрупа дёрнуться и оскалиться.       ― Зззнала-а… ― его лицо пугающе приблизилось к ней. ― И не расссказала капита-ану?       Ванесса вздрогнула, вжавшись в мачту, и задышала глубоко, точно только что пробудилась от кошмара.       ― Он никогда не верил матросам. Да, у меня больше власти, но… Не знаю. Я знала и предчувствовала изначально, что корабль обречён. Что в-все погибнут. Но я п-просто…       Скруп вопросительно промычал. Что-то прогремело у них над головами, и на шканцы упало несколько загоревшихся щепок. Но всё его внимание было сосредоточено на ней.       ― Всё это время я больше всего боялась лишь одного: ч-что т-ты окажешься пиратом, ― голос Ванессы задрожал. Скруп обратил внимание, как быстро пульсирует у неё во впадинке между ключиц. ― Я знала это. Видела по кругу твоего общения. Но мне хотелось верить… Убеждать себя в обратном.       ― Я? Почему?       Ванесса сжала ткань рубашки на своей груди.       ― Невыносимее всего мне было думать о том, что однажды ты будешь пытать меня. З-захочешь уб-бить. Уж лучше бы я умерла первой.       ― Отвечай на вопроссс, ― его голос прозвучал грубо, но что-то в глубине вдруг отчего-то начало размякать.       ― Наверное… Наверное, это по той же причине, по которой я не стала рассказывать капитану, ― у неё захватило дыхание. ― А не сдаю я, как помнишь… Тех, кто мне дорог.       Скрупа можно было назвать неграмотным, но не глупым. Мыслительные процессы быстро прошелестели в его голове, и всё сошлось одно к одному. Лишь убеждения не желали двигаться с места, что горы на его родной планете. Вывод долго не поддавался обработке и принятию. Из глотки вырвалось бесконтрольное шипение.       ― Вссё это время?       Ванесса не смотрела на него и глубоко дышала. Наверное, она думала о том, что ему теперь уж точно захочется её убить. Она слабо кивнула. У неё стали подкашиваться ноги. В тот момент Скрупу хотелось много чего сказать. Например, он мог обозвать её извращенкой, замучить запросами подтверждения своих догадок, высказыванием сомнений или зачитать лекцию на тему того, почему это неправильно. Но вместо этого ему пришлось подхватить её на руки. Она действительно начала терять сознание. И неизвестно – от измождения или нервного стресса.       На шканцах уже были посторонние. Проходя мимо, один из пиратов окликнул Скрупа и следом изрыгнул:       ― Эй, да что, чёрт побери, с тобой не так? Она ведь всё знает, ради чего они сменили курс, она знает, эта сучка.       В ответ Скруп оскалился:       ― Забыл своё месссто, гад? Девушшка умирает. И я не могу проводить её в поссследний путь?       И крепче прижал маленькую Ванессу к груди, защищая от воинственного мира вокруг. Тогда он на самом деле думал, что она умрёт.       Скрупу кажется, что прошла целая вечность, когда Эфириум вокруг него вдруг нагревается, и становится почти невыносимо жарко. Пока он успевает что-то сообразить, несколько распространяющихся по пространству волн придают ему ускорение. Разорванный флаг улетает куда-то вперёд. В полёте Скруп снова начинает вращаться вокруг своей оси. И когда из ниоткуда взявшаяся сила разворачивает его лицом обратно к Планете сокровищ… вернее, к тому, что от неё осталось, он с ужасом видит пламя, пожирающее всё на своём пути, скрывающее за собой галактики и звёзды. Грандиозное пламя. И оно, яростное и ослепляющее, несётся к нему.       Скруп закрывает глаза и защищает лицо клешнями. На несколько мгновений ему кажется, что кожа начинает плавиться. Однако, похоже, видимое расстояние оказывается для него обманчивым. Он успел улететь уже слишком далеко, поэтому не сгорает. В итоге любопытство побеждает, и мантавор слегка расслабляет веки, а потом и приоткрывает глаза. Огонь ярко клубится как будто совсем рядом, но больше не расползается. Позже он поймёт, что предпочёл бы быть сожжённым.       Когда Скруп приходит в себя, в его голове бешено прокручивается плёнка с возможными исходами событий, которые могли иметь место на, скорее всего, уничтоженной планете. Ещё не полностью подавленное ощущение времени подсказывает ему, что это произошло слишком быстро. Это не мог сделать кто-то из его команды – пока ещё никто не умел подрывать целые планеты. Да и вряд ли на корабле могло уместиться столько пороха. Не говоря о том, что только сумасшедший стал бы подрывать планету вместе с собой – наверняка не успели бы оторваться в столь краткий срок. Случилось что-то страшное. Возможно, пройдоха и безумец Флинт оставил ловушку. Скорее всего, все погибли.       Они мертвы. Все до единого – и горячая Амелия Смоллетт, и чёртов юнга, и Мэри, и Окси с Мороном, и… Сильвер. Что он должен чувствовать? Ему всё равно больше не суждено было их встретить. Когда Скруп видел каждого из них в последний раз? Какими они ему запомнились? Они развлекались там без него, совершенно не задумываясь о том, как он там. Если мальчишка смог вернуться на планету, узнали ли они о том, что он сделал со Скрупом? Прежде чем расправились с ним… Может быть, Сильвер отомстил дерзкому юнге за старого товарища? Что-то заставило его усомниться в этом. В любом случае, их больше нет. Они купались в сокровищах, плюя на то, что Скруп оказался за бортом. Они не вспоминали о нём. Они сгорели заживо. И чья судьба теперь завиднее?       Он думает и думает, и думает. Вспоминает лицо Сильвера и то, через что они прошли вместе. Ему не жалко. Джон бесил его, мантавор завидовал его власти и ненавидел, когда тот распускал кулаки, а потом и свои железные щипцы. Светил этим своим кибер-глазом. А больше всего Скруп ненавидел его за то, что тот был сильнее. И всё же… От воображаемой картины, на которой Сильверу вышибает мозги взрывом, его желудок противно сжимается, и хочется зажмуриться, словно так пугающий образ исчезнет. А ещё к затылку подбирается какое-то жуткое чувство… Одиночества.       Никого нет, кроме пустоты и пламени. И больше не на кого злиться.       Спустя несколько часов во рту воцарилась ужасная сухость. И без того вязкая слюна Скрупа точно свернулась, как кровь в порезе. Ему предстоит смириться с тем, что неутолимая жажда отныне будет с ним до конца. Затем к ней прибавится голод, который будет истязать его до самой смерти. И его тело иссохнет. Вода… А ведь он всегда ценил воду… Скруп закрывает глаза.       ― Тебе кто-нибудь говорил, что от тебя неприятно пахнет? Как часто моешься?       Ванесса лежала перед ним на кровати в принадлежащей ему по праву квартирмейстерской каюте. Отросшие светлые волосы разметались по простыни. Ещё одетая. Пока ещё. Снова совсем не женственно. Смотрела в глаза, смешливо.       ― Ссразу видно, не была в дальних плаваниях, девчонка, ― Скруп сидел рядом, поджав две передние пары ног и слегка склонившись над ней. ― Так и не научиласссь беречь воду.       ― Прости. Я всегда была слишком чистоплотной.       Она звонко смеялась, и её глаза сияли здоровым для человека блеском. Она была жива, цела и невредима. Это заставляло обычно хмурого и зловещего пирата наивно улыбаться, как в лучшие мальчишечьи годы. Если бы в жизни ему часто попадались зеркала, он непременно бы испугался, увидев в настенном зеркале каюты совсем несвойственное ему выражение лица.       Со времён бунта на «Утренней звезде» они сблизились, причём по большей части духовно, что для Скрупа было ещё опаснее. Ванесса оправилась от физических ран, пожалуй, более успешно, чем от психологических. В конце концов, она отреклась от прошлой жизни, служения Империи, карьеры, ради которой так усердно училась, и покойных товарищей, перед которыми теперь чувствовала неизгладимую вину. Поначалу она оплакивала их почти каждую ночь. Каждую ночь на корабле, где была одной среди разбойников, пусть и под защитой. Но она не жаловалась, потому что сама сделала этот выбор. Как ни парадоксально, общение со Скрупом помогало Ванессе справиться с болью и опустошением. Она хваталась за него, как недавно ослепший человек за знакомые предметы в своём доме – лишь бы почувствовать связь с реальностью. Ради него она потеряла всё, и он был необходим ей. И всё-таки она была по-своему счастлива.       Когда Скруп и Ванесса отдыхали от своих обязанностей (она заняла пост пиратского штурмана), и он не развлекался с Сильвером и другими членами экипажа, они проводили время вместе, общаясь об удивительно невинных вещах. Она рассказывала ему о своих увлечениях – в частности, о коллекционировании отловленных из космоса деталей старых кораблей и о писательстве. С чтением у него было плохо, но что-то подсказывало ему, что в одном из пересказанных ею романтических сюжетов образ коварного пиратского капитана с низким голосом был вдохновлён кое-кем конкретным. Невзирая на то, что книжный корабль плавал по морям её родной планеты, а романтический герой являлся человеком. Особенно Скруп любил слушать её небольшие лекции по астрономии. А однажды штурман поделилась с ним сомнительно забавным фактом: на её родной планете живут похожие на него существа, но маленькие и уязвимые для всеядных людей.       С физическим проявлением привязанности возникли сложности. Он не посвятил её в неудачный опыт с человеческой женщиной, но рассказал об особенностях размножения своего вида. Безусловно, между ним и Ванессой присутствовало что-то серьёзнее штиля, но они не могли даже нормально поцеловаться, не говоря о нежных объятиях. Тело мантавора просто не было приспособлено для ласки. Он рисковал ранить её, даже зарывшись клешнёй в её мягкие золотистые волосы. Последних на голове Ванессы от такого обращения, тем более, вряд ли осталось бы много. «Если бы ты только был человеком…» – сказала она после одной такой попытки. По тому, как резко иногда обрывалась её речь, когда девушка зачитывала ему отрывки из своей книги, он догадывался, что Ванесса немало фантазировала о тёплых объятиях и том, что может за ними последовать. О том, что у её расы принято называть любовью.       Скруп не мог дать ей этого тепла. Но он… иногда засматривался на её талию. Значительно более узкую, чем у Дороти. И на острые плечи.       Он почувствовал прикосновение к своей клешне и восстановил зрительный контакт. Ему показалось, Ванесса любуется им. Она вздохнула.       ― Я смотрю на тебя и испытываю такое желание, ― почти прошептала штурман. ― Почему ты меня так привлекаешь? А я тебя – нет… Как жаль, что в этом мы с тобой говорим на разных языках.       ― Почему же? Сстал бы я тратить ссвоё время на болтовню ссс тобой, если бы совссем ничего… не чувствовал?       Ванесса присела и провела рукой по его скуле. Прикосновение было непривычно нежным для Скрупа и согревающим.       ― Это правда. И я не перестаю задаваться одним вопросом. Что ты нашёл во мне?       ― Дело не в… ― Он отвёл взгляд и нахмурился. Его длинные тонкие волосы покачнулись при повороте головы. ― А почему мне не мог понравитьсся кто-то вроде тебя? Ты умное и смелое создание. К тому же, никто прежде не относилссся ко мне… так.       Встав на колени и обвив руками его тонкую шею, Ванесса прижалась к его груди. Скруп смог ответить, только бережно обняв хрупкое и мягкое по сравнению с его собственным тело, которое, к тому же, мелко дрожало.       ― Ты кажешься не предназначенным для нежности. Мы даже не можем… ― Её губы коснулись его скулы и прошлись по верхнечелюстной кости до подвижных бивней, напоминающих жвалы или хелицеры. ― поцеловаться.       ― Да, у нас не распроссстранены ласки, ― ответил Скруп, прикрывая глаза от удовольствия. ― Я могу лишшь…       Он высунул свой длинный язык и осторожно облизнул щёку, затем шею Ванессы. Она засмеялась.       ― Проблема в моей природе. Людям зачастую не даёт покоя эта потребность физического контакта.       ― Ах, вот как…       Скруп вдруг схватил её за талию и положил на кровать, поднимаясь и нависая над ней на своих членистых конечностях. Он ухмыльнулся.       ― Есссть один ссспоссоб.       Ванесса распахнула эти свои полупрозрачные глаза, и её бледные щёки порозовели. Она догадалась, к чему он ведёт. Но эта невинность в её взгляде едва не вывела Скрупа из себя – будто не это она выпрашивала у него все последние дни. Он потянулся к воротнику её рубашки и щёлкнул клешнями в миллиметре от ткани.       ― Ну так что же, леди штурман, мне избавить тебя от этих тряпок? Или сама посодействуешшшь?       Она отвернулась, но расстегнула пару верхних пуговиц.       ― Вообще-то… У нас не принято… Это значит очень многое в нашей культуре… Для меня… Я…       Скруп сжал её бёдра, разводя их в стороны, и наклонился ниже.       ― Забыла, на каком корабле находишшьссся, девочка? ― его голос был угрожающе-низким.       ― На пиратском.       ― Ве-ерно.       Ванесса продолжила разбираться со своей одеждой, медленно снимая её и складывая в стороне. От внимания Скрупа не укрылось то, как она замешкалась, оставшись в нижнем белье. Как билась жилка во впадинке ниже шеи. Как её тело выделяло всё больше тепла, словно она проходила звёздную эволюцию.       ― Эй, я вообще-то больше ради тебя собираюссь это сссделать. ― Вместо корсета грудь штурмана поддерживалась и была прикрыта более лёгким бельём с чашечками – в разных уголках космоса встречались всякие виды нижнего белья, пошитые в традиционных техниках. Прищурившись, Скруп просунул один из щипцов клешни под эту ткань и сдвинул её вверх. ― Молочные железы… Никогда не интересовалсся, почему вы их скрываете.       Вздохнув, Ванесса избавилась от верхней части нижнего белья.       ― У женщин они считаются интимным местом. Не в той же степени, что репродуктивные органы, однако они… приковывают взгляды.       ― Вы так нелепо беззащитны, что вынуждены исспользовать одежду, чтобы нормально сущессствовать, ― Его язык скользнул по её маленьким грудям, слегка надавливая и обвиваясь вокруг каждой. ― Мягкие…       Её эмоциональная реакция и дрожь заставили пирата улыбнуться. Его взгляд опустился к нижней части её тела. У Ванессы был мягкий на вид живот, который почему-то натолкнул Скрупа на мысль о брюшках женщин его расы.       ― Это же здесссь, да? ― он коснулся её компактных панталончиков и, ловля до предела смущённый взгляд, получил кивок.       ― Что ж, ― сказала Ванесса, ― ни о какой свадьбе не может быть и речи. И раз моё сердце принадлежит тебе, то…       ― Не говори мне, что ты думала о свадьбе ссс таким, как я, ― усмехнулся Скруп.       И она неуклюже сняла свои простые панталончики и легла на спину, не в силах смотреть ему в глаза. Тогда она должна была ощутить, как устрашающие клешни почти ласково поглаживают её живот и бёдра. Закрыв глаза, Ванесса не увидела, как из щели мантавора, больше не скрываемой плотной повязкой, показалась возбуждённая извивающаяся плоть. И она брала нужное направление, влекомая теплом, исходившим от мягкого женского тела. Он знал, что всё делает правильно – репродуктивные органы нельзя было спутать ни с чем другим, пусть они отличались по строению. Он знал, что всё делает правильно, потому что как только прижался к влажности под короткими кудряшками пониже её живота, эта женщина притянула его к себе и попросила поцеловать её. Это было правильно, потому что она теряла рассудок.       Ванесса так тянулась к Скрупу, обхватывая его лицо, что ему пришлось раздвинуть бивни. Она пыталась сплестись с ним языками, несмотря на его плохие зубы, неприятный запах и проблемы со слюноотделением – также побочный эффект после жевания табака. Он подумал, что она действительно сумасшедшая извращенка.       В те минуты, когда Скруп ощущал сжимающееся вокруг себя и под собой мягкое, почти горячее тепло, которое не шло ни в какое сравнение с могучими телами свирепых паучих, ему приходилось бороться с охватившим его смертельным чувством, значившим только одно: он больше не сможет удовлетвориться соитием с женщиной своей и подобных рас. Когда обесчещенная им любительница астрономии издавала протяжные звуки, он пару раз останавливался лишь для того, чтобы убедиться, что та не кричит от боли. Он мог и боялся сломать эту нежность. Они оба это понимали. Но Ванесса решительно шла на жертву, и Скруп брал на себя ответственность ради неё… и ради себя, потому что они также понимали, что это их единственный способ физического выражения любви.       И как он чертовски любил её трепетный голос, когда Ванесса просила его остаться в ней, в мгновениях до пика. Однако он предпочёл оставить маленький сокращающийся сосуд, вход в который ощущал в горячей узости, ненаполненным, пометив вместо этого женскую кожу. В конце концов, он не знал, как её человеческий организм отреагирует на биологический материал мантавора. Если бы вместо Ванессы под ним лежала любая портовая шлюха, то, вероятно, он бы не стал задумываться о том, куда спустить. Но эта, сущий дьявол, даже походя на растоптанный цветок, всё ещё занимала далеко не последнее место в его проклятом сердце. Поэтому Скруп контролировал ситуацию. До определённого момента, когда…       У него захватило дыхание, по спине пробежался холодок, а глаза округлились. Сердце отбивало бешеный ритм, перекликающийся в сосудах по всему телу. Но это не было следствием физических нагрузок или экстаза. Он ощутил, как его конечности медленно коченеют. Каждый шорох – тихие движения Ванессы на кровати и её вздохи, перекатывание предметов за стенами, далёкие шаги – превратился в угрожающее фантомное шипение и роковое чувство надвигающейся опасности. Он посмотрел на Ванессу и увидел её глаза. И они вдруг стали больше и… пожелтели? Из пустоты к Скрупу протянулись длинные членистые ноги, погребающие под собой, цепкие, неотвратимые. В воздухе клацнули могучие клешни, будто разрубая канат. Он сжался, отступил, попятился, едва соображая, в какой стороне выход. Едва не падая, привалился к двери, тяжело дыша в поисках ручки. Заперта. Дверь была заперта на ключ изнутри. И это он сделал сам, чтобы им никто не мешал. А ключ… Пути назад нет.       Откуда-то из-за дымки накрывающего ужаса, как на вымершей планете, застеленной ядовитыми туманами, он слышал шаги большого грузного тела, как будто неповоротливого, но неумолимо приближающегося. Чувствовал, как погружаются в песок, заставляя землю вибрировать, острые паучьи лапки размером с копья. Видел гигантское серое брюшко, покрытое засохшими водорослями и старой паутиной. И слышал вой и гул, исходящие от этого надвигающегося, и жуткий шёпот, и погребальную песнь. Дрожа, пират упал на пол, закрывая голову руками почти в молитвенной позе. Он был беспомощен и напоминал того, кто готовится к неминуемой гибели.       Потом… Потом над ним, словно над утопающим, всколыхнулись водные слои, а гигантские листы плотоядных кувшинок расплылись в стороны, уступая тёплому утреннему свету. Его вытащили на поверхность, заботливо.       ― Эй, милый, всё в порядке, ― послышалось мягкое. ― Тебе ничто не угрожает.       Открыв глаза, Скруп увидел Ванессу. Всё ещё гладкую и мягкую, на двух ногах и с парой тонких рук с пятью ровными отростками на каждой кисти. С порозовевшими молочными железами и скрывающими блаженство кудряшками пониже. Уже чистую, но покрытую его следами там, где он помнил. Его.       Она обняла его, как это делают матери у млекопитающих. Он всё ещё дрожал и испытывал жгучий стыд. Обычно после таких номеров проститутки над ним потешались. Но она, невинная прежде девушка, принимала его, почти напевая:       ― Ты в безопасности. Ты здесь, и я люблю тебя.       Никто не относился к нему так, ни прежде, ни впоследствии. Пожалуй, Скруп мог сказать, что любил Ванессу. Хоть кого-то в этой своей безнадёжной жизни, полной безумия и жестокости.       Вместе они провели несколько лет, а потом она решила обосноваться на твёрдой земле, вернувшись на родную голубую планету из небольшой системы космических тел, обращающихся вокруг жёлтого карлика. Это получилось провернуть без столкновения с властями. И хотя там было полно людей, Скруп почему-то знал, что образ жизни Ванессы будет одиноким, она истоскуется лишь по нему одному. Расставаясь с ней, он замучился успокаивать девушку, чьи слёзы были так безутешны, словно они теряли друг друга навсегда. Тогда он посмеивался, потому что это казалось чем-то невозможным. Теперь… Теперь он понимает, что тот день действительно был последним, когда они виделись и касались друг друга. А он даже не остался полюбоваться её утром. Ванесса признавалась, что очень хотела детей. Она мечтала о детях, бедняжка. Их общие отпрыски наверняка бы скрасили её одинокое существование. Но они едва ли были совместимы для размножения.       Время в космосе тянется бесконечно. И Скруп продолжает думать, отвлекаясь от боли в своём желудке. Никчёмном органе, сложившемся, как два листа бумаги в астрономическом дневнике Ванессы. Он всё ещё думает, когда ему становится нечего глотать, и иссохшее горло лишь болезненно сокращается. Стенки натирают одна другую, и пирату представляется, что у него в глотке вовсе не слизистая, а растрескавшаяся поверхность одной из сотен пустынных планет, мимо которых скользили по Эфириуму приютившие его в разные периоды жизни суда.       В один момент, когда здравый рассудок ещё остаётся при нём, но следы от взрыва Планеты Сокровищ окончательно скрываются из виду, Скруп думает, что вообще-то прожил весьма долгую жизнь. Такому, как он, не нужны были потомки. Тем более внуки, чтобы их нянчить, как это, по рассказам Ванессы, зачастую делают люди. И если даже опустить тот факт, что о маленьких мантаворах обычно заботятся недолго – и, в основном, только матери, без особой нежности, – он думает, что из него получился бы отвратительный дед. Хотя определённо богатый приключенческими историями. Так, может, сокровище, пусть и бесценное, всё же осталось при нём? Он прожил долгую жизнь. Так что, пожалуй, он не очень и против такого исхода. Погибнуть сейчас, пока не превратился в слюнявую развалину. Да, он бы мог умереть со спокойной душой.       Но только бы ещё разок, только бы один единственный раз…       И всё-таки подобная смерть слишком мучительна. Слишком одинока. Слишком неспешна, чтобы остаться собой до конца.       Он не знает, в какой момент забылся. И когда тело стало таким лёгким и свободным, что смертельные жажда, голод и боль перестали его истязать. Лицо обдало живительным ветром, несущим с собой запахи рыбы и самой крепкой выпивки из созвездия Близнецов, простой и добротный аромат корабельной кухни. Уже бессчётное количество часов тому назад пирату казалось, что его ссохшиеся веки рассыплются в прах, попробуй он их разлепить. Теперь же, когда до слуха его донеслись смех и жемчужный звон, глаза его с лёгкостью распахнулись, так, словно их смазали маслом. И Скруп узрел, как, распугивая вереницы рыб в блестящем потоке, на него идёт крупный галеон с ладно отполированными бортами. А с бушприта свешивается на хрустально-жемчужной цепи, приветственно помахивая ему, маленькая отважная фигура в нежно-голубых одеяниях. И на лице её Скруп замечает ласковую улыбку, которая становится ближе и ближе, когда Ванесса наконец протягивает руку. Её камзол, тканью которого она тогда пожертвовала, чтобы перевязать свою раненую руку, выглядит, как новый. А глаза – глаза лучатся на всё таком же юном лице, как в их первую встречу на «Утренней звезде».       Скруп тянется к ней и чувствует тёплое прикосновение, которое уже не надеялся ощутить.       ― Знал, что ты придёшшшь, Ванесса.       Ванесса оставляет мягкий поцелуй на его коже чуть ниже ноздрей, и вдруг, несмотря на улыбку, в её прозрачных глазах он замечает слёзы.       ― Отмучился, наконец-то.