Съешь меня

— Сейчас же собирайтесь и уезжайте, вы что? Нельзя там оставаться! Берите всё, что можете, и на вокзал, или на машинах все вместе, куда-нибудь на запад, куда угодно! Я деньги все вышлю… Нет, мам, не пронесёт! Никого не пронесёт, понимаешь, что угодно может случиться! Всё, пожалуйста, собирайтесь, и пишите, звоните сразу, чуть что. Всё будет хорошо. Илья дожидается, пока звонок на том конце сбросят, затягивается и выпускает очередной клуб дыма в удушающий его воздух. — Что будет хорошо, блять… Он затягивается снова. Уже весь закуток, в который выводит чёрный ход их буткемпа, завален смердящей дымовой завесой. Но дышится в ней Илье всё равно лучше, чем без неё. — Илюх, ты здесь? Мирин севший голос слышится где-то над ухом вместе со всхлипом двери, а затем и сам Мира поспешно вторгается в Илюхин импровизированный смок, садясь на крохотное облупленное крыльцо рядом. — Так и з-знал, что здесь. Илья неопределённо кивает, машинально сдвигаясь ближе к перилам, подальше от Миры. Мира щёлкает зажигалкой и заполняет пространство своим табаком, ещё более омерзительным. — Руся сказала, они уже ищут страну для этой, д-для релокации. И заявление готовят. — Класс. — Нас всех в-вывезут, Илюх, п-помогут со всем. Нас не бросят. Слышишь? Илья слышит, хотя шум, с которым он втягивает в себя отраву, уже в ушах стоит. Он переводит взгляд с тлеющего в пальцах окурка на Миру — и спотыкается о его нечёткие немигающие глаза. — Илья? Мирина свободная рука тянется к нему, распрямляясь почти полностью, хватает за предплечье — и в следующую секунду Илья оказывается у его груди, где-то под подбородком. Едкий дым застилает всё напрочь. — Я им говорю: уезжайте, уезжайте, хоть куда, а они мне — да нормально всё, Илья, всё обойдётся. Какое нахуй обойдётся, Мира? — он бормочет всё это между затяжками не то себе, не то Мире, и с трудом разбирает собственные же слова. — А я сижу в этой стране, блять, ебаной, которая… Слова окончательно перестают быть различимыми, или превращаются в поток бессвязных ругательств. Мира молчит, Илья бормочет, и оба попеременно пускают друг в друга клубы серого, безобразного, отвратительного, живительного дыма, в миазмах которого не видно ни грязно-красной кирпичной стены, ни издевательски синего неба, подвешенного наверху, ни беспардонно беззаботных бело-белых облаков. Всё как-то даже… сносно. — Мира? Первое сколько-то внятное слово минут за вечность. — Да? — А давно мы, ну… разговариваем? — Илья не поднимает глаз, прячет их всё там же, у Миры на груди, вместе со всем собой. — Типа, не в Доте и не о Доте, а… просто так. Мира вздыхает. — П-прости, Илюх. Зря я т-тогда, вот, сбежал. Сбежал и б-бегал от тебя всё это время. Надо было хоть… п-попробовать, что ли. А я очкошник. — Не, ты всё правильно делал как раз. Могло быть гораздо хуже. И должно было быть, если честно. — Нет, Илья, — Мирин голос звучит неожиданно твёрдо. — Я не д-должен был тебя пугаться. Мне п-просто… померещился нож у тебя в руке, а д-дальше… — Да потому что я даун ёбаный, говорю ж! — Илья закашливается от неудачной затяжки. — Я же сам тебя споил до этого состояния. Вспомнил, как ты после прошлого раза всё забыл, ну, когда мы только в квартиру въехали ещё, и подумал, что наконец-то смогу рассказать это всё, хоть раз, хоть на пару часов, и ничего не будет, — он машет рукой, зачем-то отгоняя дым от лица. — А по итогу чуть всё нахуй не порушил. Как удивительно, блять. — Но не п-порушил ведь, по итогу-то, — Мира отшвыривает окурок в переполненную урну и почти машинально приземляет освободившуюся ладонь на отросшую Илюхину шевелюру. — Я здесь, как в-видишь, трогаю в-вот тебя тут за разные места. Илья издаёт слабый звук, отдалённо напоминающий смешок. — А почему ты здесь, Мира? Потому что сегодня случилось… это? — Не совсем. П-просто… — он заминается, справляясь с заиканием. — ты же м-мой, в общем, тиммейт. И друг. И ты н-ничего мне не сделал, хотя мог. — Могу минет сейчас сделать. Задымлённый закуток разрывается от никем не жданного смеха. — О Боже, — Мира с трудом собирает лицо в кучу, ловя наконец на себе взгляд ненормальных Илюхиных глаз. — Вот я так и з-знал же, что ты и это в дурку п-превратишь. Илья почти что улыбается, но вместо этого вдруг мрачнеет хуже прежнего. — Подожди. — Что? — А твои-то как? — Мои кто? — Родители. Мира буквально видит, как скорбная пелена сворачивается вкруг дрожащих Илюхиных зрачков. — Уже в-вещи пакуют, вместе со всеми. До них там д-далеко, конечно, но п-проверять не хотят. — Это хорошо, — Илья вздыхает и опять утыкается Мире в грудь. — А мои вот, похоже, хотят проверить. Сука, ну вот почему так, а? Почему обязательно надо дождаться худшего? Куда хуже-то? — Страшно б-бросать дом, Илюх. Они же д-давно уже там живут, да? — Пиздец как давно. — Вот. Это как, я не знаю… жизнь свою б-бросить. Тогда уже и не совсем, в-вот, понятно, з-зачем жил-то. — Да я понимаю, Мир. Просто жить в любом случае будет нечем, если… — Илья сглатывает с трудом, — если жизни нет. Повисает пауза. — Но я их продавлю, — в голосе Ильи Мира слышит знакомую непрошибаемую уверенность. — Мама уже поколебалась сегодня. Значит, это вопрос времени. — Надеюсь. Илья кончает свою сигарету, и их смок понемногу начинает рассеиваться. Но он уже не так и нужен. — Илюх, п-пойдём поедим? У меня с утра в ж-желудке только дым, пепел и н-немного кофе. — Ну… — П-потом расскажешь про свой голод опять, — тут Илья поднимает на Миру недоумённые глаза. — Хочу всё п-понять до конца. Недоумение сменяется чем-то ещё. Чем-то вроде надежды. — Куда пойдём-то?