You can hear it in the silence

– Итак, – с видом главного знатока Мэдисон положила пустую бутылку на середину круга, – я буду крутить первая. На кого укажет горлышко, с тем я уединюсь в соседней комнате на семь минут. Симон еле удержался от того, чтобы закатить глаза. Игру «семь минут в раю» знал любой, кто смотрел американские подростковые ромкомы, и для этого было необязательно учиться в Нью-Йорке по обмену целый семестр. – У-у-у-у, – протянула Фелис и загадочно улыбнулась, – звучит горячо. Есть какие-либо дополнительные правила? Мэдисон показала экран своего телефона с секундомером. – Вы должны будете прервать нас по истечении семи минут. – А если всё зайдёт слишком далеко? – спросила Стелла. Все начали перешёптываться. – В этом весь смысл, – ответила Фредерика и заправила локон ей за ухо. – Всё должно зайти слишком далеко. Стелла отмахнулась от её руки, и та рассмеялась. – Давайте уже поскорее начнём, – Фелис подвинулась ближе. – Крути. Мэдисон крутанула бутылку, и та горлышком указала на Нильса. Все ободряюще заулюлюкали, и парочка удалилась в комнату. – И что мы будем делать целых семь минут? – спросила Сара, сидящая рядом с Симоном. – Можем решить вопрос, что будем делать, если парню выпадет парень, – сказал Александр. – Будем соблюдать правила, – отрезал Винсент и подмигнул Симону. – Посмотрим, устоит ли кто-то из нас перед таким красавчиком. Тот изобразил рвотный рефлекс. – Значит, если мне попадётся другая девушка, то это не так страшно, как если тебе попадётся Симон? – возмутилась Стелла. – Пожалуйста, хватит упоминать меня, – прошептал себе под нос Симон. – Да девушки постоянно практикуют поцелуи друг на друге, – сказал Винсент, и парни его поддержали одобрительными возгласами. – Вы же этим занимаетесь на девичниках? Все сидящие в кругу девушки синхронно фыркнули. – Это объективизация и сексуализация, – заявила Фелис. – И это отвратительно. Винсент закатил глаза. – Нам необязательно ждать возвращения Нильса и Мэдисон, – сказал он. – Есть и другие комнаты. Александр взял бутылку, но Август вырвал её из его рук. – Уступи нашему принцу, – он улыбнулся и протянул Вильгельму. – Посмотрим, кто из нас удостоится чести целовать наследника престола. – Второго в очереди, – уточнил Вилле и принял бутылку, – и то, пока у Эрика нет детей. – Не суть, – отмахнулся Август. – Крути! Вилле пожал плечами и, аккуратно опустив бутылку на пол, крутанул её со всей силы. Она немного сместилась с изначального места нахождения, но преодолела несколько кругов прежде, чем остановилась, узким горлышком указывая на, казалось, единственного, кто всем сердцем желал не быть здесь прямо в этот момент. Симон уставился в глаза напротив и словно провалился в тот день и ту вечеринку, когда лицо Вилле было в считанных сантиметрах от его собственного, и ладонь Вилле нежно касалась его губ. Пожалуйста, пусть Вилле откажется, он же наследник престола, в конце концов. Никто не посмеет ему перечить. – Симон! – отчего-то радостно воскликнул Винсент и потянулся к нему, чтобы потрепать волосы. Симон отбил его ладонь. – Уж не знаю, кому из вас повезло больше! – Ну что, Вилле? – спросил Август, лучась самодовольством, словно знал, что между ними напряжение, и отчаянно желал стать свидетелем взрыва. – Будешь играть по правилам или воспользуешься своим привилегированным положением? «Воспользуйся своим привилегированным положением», – Симон пытался послать ему сигнал взглядом. Вилле не смотрел на него. Он поднялся на ноги, поправил свои дурацкие волосы, засунул ладони в передние карманы и с вызовом посмотрел на Августа. – Правила есть правила, – сказал он. – Меня учили следовать им, и ты как никто другой это знаешь. Август расплылся в ухмылке. – Вот это дух, – он сделал широкий жест рукой, указывая направление в комнату. – Приятного уединения. Симон встал, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Он сделал шаг вперёд, мимо круга, стараясь не зацепиться взглядом ни за кого, особенно за Фелис , потому что та смотрела с интересом, который не обещал ничего хорошего. Сделав пару шагов, он почувствовал Вилле за спиной. В комнате пахло сладким сидром и чем-то парфюмерным, стойким, как напоминание. Позади послышался тихий щелчок – Вилле закрыл дверь. Не на замок. Просто прикрыл. Симон остановился у стены, положил руки в карманы и сделал вид, что изучает какой-то потрёпанный постер на стене. Сердце билось слишком громко. Он ощущал каждую деталь этой комнаты: потрескавшуюся краску на подоконнике, приглушённый свет от торшера, мягкий шум вечеринки за дверью. Вилле стоял позади и молчал. Симон не видел его, но чувствовал. Казалось, само пространство знало, что они остались здесь наедине. Тепло позади становилось всё ощутимее, воздух натягивался между ними, вибрировал. Каждая секунда без движения только усиливала это странное, пульсирующее напряжение, как готовая лопнуть струна, которую никто не решался задеть. Он не шевелился, но внутри всё дрожало от непонимания, от ожидания, от слишком яркого воспоминания той ночи. Ладонь на губах, глаза в темноте, дыхание в унисон. Теперь между ними не было тьмы. Не было оправданий. Симон сглотнул. Спина ощущала выжигающий форму его силуэта взгляд. В комнате было тепло. Или ему просто казалось. Виски горели, ладони вспотели. Он не двигался, потому что любое движение будто могло сорвать что-то, чего он сам не понимал. Как если бы сказал слово – и рухнул бы потолок. Он хотел что-то сказать. Хотел уйти. Хотел повернуться. Но всё, что он мог, это стоять в этой маленькой комнате, зная, что Вилле за спиной, и чувствовать, как что-то невидимое заполняет пространство между ними. Что-то, от чего хотелось одновременно убежать и сделать шаг ближе. Симон выдохнул. – Ты мог отказаться, – сказал он, не оборачиваясь. – Ты тоже, – ответил Вилле. Симон чуть усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. – Если бы я отказался, они бы начали спрашивать. Он услышал, как Вилле сделал шаг вперёд. Один осторожный, почти бесшумный шаг, но для Симона он прозвучал, как раскат грома. – А ты не хочешь, чтобы они спрашивали? – голос был спокойным, но в нём сквозила настороженность. Вилле подбирал слова, как будто каждое могло стать спусковым крючком. – Я не хочу, чтобы они думали, что знают, – сказал Симон. – Что могут разложить меня на составляющие и вынести вердикт: кто я, с кем я и зачем. Он почувствовал, как приближение усиливается. Словно воздух начал сгущаться, сделался вязким, обволакивающим, словно пространство между ними заполнялось чем-то невидимым, от чего кружилась голова. Казалось, если протянуть руку, можно будет нащупать это напряжение между ними, как электрический ток в проводах. Медленно, осторожно он повернул голову, лишь наполовину, чтобы краем глаза увидеть Вилле. Тот стоял почти вплотную, на расстоянии дыхания. Его рука была приподнята, будто он хотел коснуться плеча, но не был уверен, позволено ли ему. Симон опустил взгляд – на пальцы, потом на лицо, задержался на губах. Это было опасно. Глупо. И всё равно было невозможно оторваться. Вильгельм уловил это движение и замер нерешительно на секунду. Покусал нижнюю губу, решаясь, и сделал ещё один шаг, чуть ближе. Он двигался с удивительной осторожностью, словно боялся вспугнуть не только Симона, но и самого себя. Пальцы, всё ещё зависшие в воздухе, на секунду дрогнули, а потом, наконец, коснулись его запястья – легко, почти невесомо, спрашивая разрешения. Симон не отпрянул. Он не ответил и не пошевелился, но это молчаливое согласие заполнило всё вокруг. Его взгляд оставался прикован к глазам Вилле, в которых читалось что-то робкое, неуверенное, но вместе с тем абсолютно притягательное. Они не сказали друг другу больше ни слова, и всё же между ними происходило что-то куда важнее. Вилле наклонился ближе. Не резко и не смело, наоборот – с замедленной решимостью. Это не было стремительным рывком или спонтанным порывом. Это было движение, в котором слышался вопрос. И тишина, в которой рождался ответ. Симон закрыл глаза. Он не хотел прятаться, но и не хотел, чтобы Вилле увидел в них, как в нём появилась брешь, которую уже не получалось заделать. Слишком тонкая, чтобы заметить со стороны, но ощутимая изнутри до боли. Он чувствовал, как каждый миллиметр пространства между ними заполняется жаром, как напряжение скапливается в пальцах, в губах, в горле, где застряло всё, что он не решался сказать. Поцелуй был неуверенным, как шаг на незнакомой тропе. Не резким, не внезапным, а скорее естественным продолжением тишины между ними. Он случился не вдруг, а вырос из слишком долгих взглядов и того самого прикосновения, которое осталось в памяти, хотя случилось всего один раз. Их губы встретились осторожно, пробно, как если бы они оба сомневались, не разбудит ли этот контакт что-то слишком настоящее. Поцелуй был почти беззвучным, но Симону показалось, что в этой тишине звенит всё, чего он не хотел признавать. Вкус, тепло, дыхание – всё перепуталось, а потом, так же незаметно, как началось, исчезло. Он не открыл глаза сразу, а остался в этом зыбком мгновении, пока весь мир за стеной не вернулся обратно – с голосами, со смехом, с отсчётом времени, который снова стал иметь значение, – и всё ещё чувствовал их тепло, словно поцелуй оставил след, не видимый снаружи, но прожжённый внутрь. Он открыл глаза и сразу столкнулся с взглядом Вилле. Тот не отвёл глаз, не спрятался и не сделал вид, что ничего не случилось. Он смотрел прямо, слишком открыто, так, как редко кто осмеливается – не требовательно и не вопросительно, а признавая факт произошедшего. У Симона пересохло во рту. Время снова остановилось. Он не знал, что делать с этим взглядом, с этой тишиной, с тем, как гулко отзывается сердце в груди. Всё внутри затаилось, а Вилле стоял так близко, что, несмотря на только что случившееся, между ними снова нарастало напряжение, но теперь оно было другим. Глубже. Сильнее. Голоднее. Симон прочувствовал это каждой клеткой. Он смотрел в лицо, такое знакомое и такое новое, и не знал, кто потянулся первым, но через секунду они снова оказались рядом. На этот раз поцелуй не был осторожным. В нём не осталось колебаний. Он вспыхнул внезапно, порывисто, требовательно, с тем накопившимся нетерпением, которое не находило выхода всё это время. Симон сжал пальцы в ткани рубашки Вилле, потянулся ближе, а потом, будто не выдержав, провёл рукой вверх – по шее, к затылку, зарываясь в его волосы. Он чувствовал, как дрожит под ладонью чужая кожа, как тяжело дышит Вилле. Они уже не искали деликатности, наоборот – теряли границы, растворяясь друг в друге. Губы Симона приоткрылись, и он выдохнул в чужой рот, ощущая, как руки Вилле обхватывают его – неуверенно вначале, но с нарастающей силой. Одной рукой он крепко держал его за талию, второй провёл по спине, не спеша, будто запоминал, будто искал, где именно дрожь пробирает сильнее. Симон чувствовал каждую точку соприкосновения их тел. Его дыхание сбилось, мысли путались, и всё, чего он хотел – остаться в этом мгновении, в этой яркости, в этом странном новом мы, которое вдруг стало возможным. Где-то в глубине дома хлопнула дверь. Сразу вслед за этим послышались голоса – Мэдисон смеялась, Нильс что-то бормотал в ответ, остальные в общей комнате встречали их громкими возгласами. Этот звук ворвался в комнату, как холодный воздух после душного лета, но не разрушил того, что между ними происходило. Он просто напомнил: время движется, и за пределами этой комнаты всё ещё существует другой мир. Они остановились, но не отпрянули. Симон всё ещё держал пальцы в мягких, чуть влажных от тепла волосах Вилле, а Вилле обнимал его за талию, прижимая ближе. Их лбы соприкоснулись, и дыхание стало общим – короткие вдохи, пересекающиеся выдохи, будто всё, что они чувствовали, теперь происходило где-то между ними, а не внутри каждого по отдельности. Симон прикрыл глаза, и в этот момент Вилле сделал нечто почти невыносимо нежное. Он медленно провёл носом по его щеке, чуть выше скулы, словно хотел собрать запах с кожи. Потом его губы едва коснулись виска – не как поцелуй, а как доверие, как признание, которое не требует слов. Симон почти не дышал. – Сколько у нас осталось? – спросил он тихо, не отрываясь. Вилле не ответил сразу. Его пальцы на спине двигались медленно, будто считывали не время, а ритм. – Меньше трёх минут, – прошептал он, едва касаясь губами его лба. Симон чувствовал это прикосновение, и каждый миллиметр его тела вдруг стал обнажённым, уязвимым. И именно в этом была главная притягательность – не в страсти, не в желании, а в невозможности спрятаться. Он провёл рукой вниз, по затылку Вилле, к его шее, и остановился, задержав пальцы в ложбинке между позвоночником и линией волос. Сердце билось слишком быстро, но внутри всё было тихо. Без мыслей, без решений. Только это: чужое тепло, дыхание на лице, почти несуществующее пространство между ними. – Может, если остановиться сейчас… так будет правильнее? – тихо спросил он, едва касаясь губами его кожи. – Может, так будет проще? Вилле склонил голову чуть ниже, так что их носы соприкоснулись, и посмотрел в его глаза снова этим своим прямым, открытым и слишком честным взглядом. – Да, – прошептал он. – По тем правилам, которым меня учили следовать, так и должно быть. Нужно остановиться, пока никто не увидел и ничего не вышло из-под контроля. Пока это не стало тем, что нельзя спрятать. Он чуть отстранился, чтобы дать им обоим пространства, и его взгляд мгновенно потеплел, стал нежным. – И, наверное, действительно было бы проще, если бы мы просто сделали вид, что ничего не произошло. Пауза. Их дыхание снова синхронизировалось. – Но… – он провёл пальцем по щеке Симона, так мягко, как будто касался чего-то драгоценного. – Я не хочу, чтобы было проще. Я хочу, чтобы было по-настоящему. Симон на секунду забыл, как дышать. Слова Вилле ударили не громко, не резко – наоборот, тихо, точно, как капля на поверхность воды, размывающая всё, что было до. Он прижал ладонь к щеке Вилле, слегка наклонив голову, и на мгновение просто замер. Никаких слов не нужно было. Всё, что нужно, уже прозвучало. Симон поднялся на носочки, приблизил своё лицо к лицу Вилле и поцеловал его почти благоговейно. Их губы двигались не торопясь, скользя друг по другу, касаясь с трепетом. Этот поцелуй не требовал доказательств. Он просто был. И всё остальное, за стеной, где-то там, снова потеряло смысл. За дверью вдруг раздался грохот. Кто-то громко и весело затарабанил кулаком по дереву, и в ту же секунду раздался дружный, разухабистый смех. – Время вышло! – крикнула Мэдисон, тоном ведущей шоу, на грани истерического веселья. – Живы там? Симон отпрянул, будто его обожгли. Вилле выпрямился, резко и неловко, как человек, который слишком быстро вышел из сна. Воздух между ними стал холоднее. Всё, что только что было – дыхание, прикосновения, поцелуи, – осталось в этой комнате, будто в выдохе, который они не успели сделать до конца. Они оба не сразу пошли к двери, постояли секунду, может две, прислушиваясь к голосам снаружи, как к другому миру, в который снова нужно войти. Вилле посмотрел на Симона, на его слегка тронутые румянцем щёки, на губы, всё ещё чуть приоткрытые. Симон поймал этот взгляд, но ничего не сказал. Он просто шагнул к двери и открыл её. Шум, свет, голоса – всё хлынуло внутрь. – Надеюсь, вы не потратили время на разговоры, – протянул Винсент с нажимом на последнее слово. Он подмигнул, и кто-то в кругу захихикал. Август фыркнул, налил себе ещё сидра и с преувеличенной серьёзностью стукнул бутылкой по полу. – Или вообще молчание, – хмыкнула Мэдисон и потянулась за телефоном, чтобы перезапустить секундомер. Симон, не обращая на них внимания, прошёл к своему месту и опустился рядом с Сарой. – Ты в порядке? – прошептала та одними губами. Симон кивнул. Его щёки горели, не только от смущения, но и от контраста. Внутри него всё ещё было слишком тихо для этого гвалта. Как будто он вышел не из комнаты, а сошёл с другой планеты. Вилле не ответил на шутку. Он лишь скользнул взглядом по Винсенту – быстро, без тени улыбки – и сел обратно в круг. – Ну ладно, – вмешался Август, откидываясь назад и обводя всех ленивым взглядом. – А теперь главный вопрос вечера. Он выдержал паузу. – Симон, каково это – целовать наследника престола? Несколько человек прыснули со смеху. Кто-то шикнул, кто-то прыснул ещё громче. Фелис закатила глаза, а Мэдисон, не поднимая взгляда от телефона, издала сдавленное «о боже». Симон замер. Его пальцы вцепились в край подушки, на которой он сидел. Он сжал челюсть и уставился в одну точку на ковре, как будто там был выход из ситуации. Но прежде чем он успел что-то сказать – или не сказать вовсе, – голос подал Вилле. – Август, – спокойно произнёс он, не повышая тона, – ты слишком увлёкся ролью шута. Август вскинул брови, а в круге повисла внезапная тишина. Симон, не веря своим ушам, мельком взглянул в сторону Вилле. Тот сидел с ровной спиной, руки сцеплены в замок, выражение лица почти скучающее, если бы не глаза. В них ничего не было смешного. – Всё, Фелис, твой ход, – с нажимом сказала Мэдисон, хлопнув в ладони. – Хватит уклоняться. – Я не уклоняюсь, – отозвалась та, закатив глаза, но всё же потянулась к бутылке. – Просто жду драматичного момента. – Он уже был, – пробормотала Сара под нос. Фелис крутанула бутылку. Она закружилась на ковре, размазывая отражения свечей и телефонов, пока все вновь не притихли в ожидании. Симон смотрел, как она вращается, и не сразу заметил, как сам повернул голову. Прямо на Вилле. Тот уже смотрел на него в ответ, и когда их взгляды пересеклись, в уголке его губ дрогнула улыбка – едва заметная, почти неуловимая, будто адресованная только Симону, только на ту секунду, что существовала между вздохом и следующим ударом сердца. Симон ответил тем же. Ничего значительного – просто короткое движение губ, чуть опущенные ресницы, но внутри что-то раскрылось, потеплело. Не обещание. Не признание. Намёк. Возможность. И этого было достаточно.