эмпатия

Несмотря на видимую черствость и скупость в проявлении одобрения (просто потому, что способов его обрадовать существует не так уж и много, а на единственно доступные — научные — Авантюрин физически не способен), Доктор Веритас Рацио был сопереживающим человеком. Его искреннее, кажущееся слегка по-детски наивным желание избавить мир от глупости исходило из его слегка странно работающей эмпатии и выходящего из неë желания облегчить чужую жизнь (пусть на практике умный ум, пожалуй, приводит лишь к проблемам). Его мысли меняли темы, скачя бешенным галопом, в то время, как, вторя этому темпу, в спину врезался член. Он был бы и рад раствориться в моменте, поймать кайф от болезненной агонии тела, да вот это ему уже давно недоступно — ему нужно, чтобы бока сжали сильнее, до хруста, чтобы ребра сломались под чужим напором, чтобы рыжеватые глаза пробурлили в нём скважину, касаясь отчаянно пульсирующего мозга. — Всë нормально? — возмутительно мягкий, слегка сбившийся голос да остановившиеся голодные толчки, проявляющие высшую форму эмпатии, на которую способен мужчина. Будь тот более сочувствующим человеком — вспорол бы чужую грудь неловким движением и вырвал бы страдающее сердце, показав его лживому миру; сжег бы тело, так, чтобы проклятая цифра "60" перестала иметь вес в этой реальности, подчиненная непоколебимой силе химических реакций. — Не останавливайся, — хрипло просит и перехватывает участливую руку, намеревавшуюся огладить его не стоящий член, — Твою мать, Веритас, я же просил тебя!... Он вздыхает, молча продолжает, и спустя двадцать два ритмичных движения — Авантюрину кажется забавным, что лишь возможность считать их позволяет оставаться в сознании — заканчивает, с некоторой брезгливостью выходя из него и отворачиваясь, чтобы выкинуть использованный барьер между ними. Пока блондин заходится в кашле, откидываясь на кровать сильнее и наблюдая горящую боль во всех внутренностях. Веритас подходит к нему, участливо приподнимая и позволяя тем самым себе надеть на него нижнее белье, с некоторой тоской провожая взглядом ни разу не проявившее себя чужое возбуждение. Его не было, нет, и не будет — по крайней мере, пока Авантюрин воспринимает секс подобным образом. Внимательный взгляд пронзающих радужек наблюдает за каждым его действием, напоминая о чужой настороженности, следующей в каждом неряшливом движении; средства самообороны, чьë существование он так ревниво скрывает, тяготят валяющийся рядом с ним пиджак — и несмотря на ту связь, что образовалась между этими двумя, блондин никогда не проживет роскошь закрытых глаз в его присутствии. Это знание могло бы разъесть чужое сердце, если бы оно не было уничтожено чужим нежеланием получать любые виды ласки. Тело встает, садится, пока лицо морщится от разрывающих ощущений внутри, от которых губы сводит радостной улыбкой, а в глазах вспыхивает тёплый свет. А Авантюрин даже себе не признается в том, как воспринимает всë это — пусть по сдавленным мольбам обходиться без ласк его видение доктора становится беспросветно очевидным — ученые степени теряют свой смысл и необходимость, когда простая наблюдательность проявляет всë, что и без этого лежит на поверхности. — Что, даже поцеловать тебя нельзя? — кажущимся безучастным голосом спрашивает Рацио, пока глаза чуть блекнут под натиском не укладывающихся в разумный расчёт чувств. Это повторяется каждый раз, и каждый раз он слышит ответ, который заставляет его скрипеть зубами и на мгновение отворачиваться к завешанному окну, пока погруженный в себя и своë мерзотное видение других людей человек даже не соизволяет заметить этот факт. — Нет, — слегка игривым голосом произносит, сильнее выгибая грудную клетку, так, что рëбра стремятся разрезать еë. Дразнит и заманивает. Просит, умоляет плюнуть на тихий голос совести и взять его силой. Рацио и плюет, рывком толкает его к полу, провожая смеющийся взгляд, когда понимающий всë мужчина удобно устраивается между его ног и не подготавливая ни себя, ни его, глотает полностью, давясь и толкая глубже, терпя слезы на щеках, адское жжение в горле и ущибленный ударом бок. Может быть, хотя бы на этот раз его ребра сломанны? Внутри доктора пеплом оседает вина и ненависть к тому, как легко он подаётся на провокации, к тому, как приятно срываться и уничтожать глотку того, кого хочется любить, пока пронзительные глаза выглядят так устало, так отчаянно, что хочется застрелить их обладателя из обычной человеческой жалости. Чужое желание разрушения оказывается столь заразительным, что совсем не жестокий, вопреки общественному мнению, человек срывается каждый раз, тем самым удовлетворяя лишь чужие жалкие потребности, оставляя самого себя с выжженными внутренностями да не срабатывающими обещаниями больше не иметь никаких дел с менеджерами, служащами ненавистному капитализму. Несмотря на глухое отвращение и предательский ком в горле — ха-ха, очень смешно, конечно, думать о том, что далеко не его глотка сейчас страдает — ему оказывается до-смешного легко кончить, стыдливо прикрывая лицо и чувствуя тихий удовлетворительный хмык где-то снизу. Авантюрин с тёплой улыбкой избавляет свой рот от (позор, нескончаемый позор доктору до последнего мгновения жизни) белесой жидкости и с нежностью проводит по обнаженному животу, заставляя возвышающееся тело вздрогнуть и убрать преграду с лица, а потом проникновенно заглядывает в глаза, чтобы улетевшим в болезненном наслаждении взглядом обеспечить себе гарантию на неоднократное повторение сеанса общественно одобряемой формы селфхарма. И эта инвестиция обязательно выстрелит в будущем, где его сладкая ставка выйдет на запрашиваемые эмоции и согласится сыграть в рулетку, имеющую одного участника и необходимый запас попыток.