Блуждающий по ночным просторам

«Быть может, он любит в тебе несокрушённый взор и взгляд вечности»

Ф. Ницше

Восточный ветер стихает, укладываясь на еще теплых крышах дремлющих домов Сумеру. Огни в окнах гаснут один за другим. Тишь, прерываемая шепотом далеких, как будто нарисованных звезд, и шевелениями сверчков в траве, убаюкивает бессонных и гладит уже дремлющих по голове. Когда сон в небольшом доме неподалеку от Академии только-только начинает складываться в руны, а руны — в слова, тогда Кавех и подрывается с постели. Резко прерванное сновидение отдает головокружением и темными пятнами в глазах, но время не ждет. Руки трясутся и чешутся одновременно. Он невесомо целует в щеку своего спящего соседа и вылазит из-под легкого одеяла. Кровь закипает, а чувство незавершенности беспощадно ведет уставшее тело обратно в рабочий кабинет. Дома царит благодатное полуночное молчание. Легкий сквозняк рвется в приоткрытые деревянные окна. Ставни тихо поскрипывают, подыгрывая в такт беззвучной трели ветра, так хорошо устроившегося на крышах. В пиале на обеденном столе досыхает кисть винограда. По узорчатым армудам стекают последние капли воды, ловящие отражения в свете звезд. Кавех выходит в гостиную, словно забыв о причине подъема в такой час. Он вдыхает аромат ночи и прислушивается. Где-то вдалеке шумят водопады и реки. В другой стороне под порывами вздымаются ввысь пески прошлого и будущего. Древние руины шепотом поют колыбельные на языке давно забытой цивилизации. Кавех прикрывает глаза, вслушиваясь в такие разные пейзажи мира. Мелодии ночи складываются в безмолвную протяжную кокофонию. Он стоит неподвижно еще пару минут, приходит в себя, взъерошивая золотистые пряди, и, слегка потягиваясь, направляется в кабинет. Загорается свет — единственный огонек во всей округе. И вот, раздается первый за эту бесконечную ночь шорох бумаги. Кавех вглядывается в чертежи, хватает карандаш и линейку и принимается исправлять. Дорисовывать. Достраивать. Касанием руки он оживляет новое архитектурное творение. Шедевр обретает плоть. Но всеми признанная гениальность всегда купается в лучах сомнений, извечных исправлениях и стремлении к совершенству. Какой ценой оборачивается путь к идеалу?.. Прекрасная непостижимость в деталях. Мудрость, высеченная многолетним опытом. Саморазрушение и самоспасение. Эскапизм. Ночь, сжалившись, обещает быть немного длинней. Аль-Хайтам переворачивается на бок, вытягивая руку. Ладонь касается уже остывшей, прохладной простыни. Беспокойство проскальзывает под веки, вынуждает проснуться. Он медленно открывает глаза, разминая виски. В спальне, освещенной бледным лунным светом, пусто. Кавеха нет. Аль-Хайтам тихо вздыхает, наверняка догадавшись, чем именно сейчас занимается сосед. Спать в одиночестве почему-то совсем не хочется. Поборов сонливость, он выходит из комнаты. В коридоре он останавливается возле приоткрытой двери, из которой виднеется полоса бледно-желтого света. Прищурившись, Аль-Хайтам вглядывается в представшую перед глазами картину. Кавех в ночной рубахе и широких хлопковых штанах сидит за столом, ссутулившись, и чертит все новые и новые линии, бормоча что-то себе под нос. Аль-Хайтам невольно расплывается в улыбке и тут же прикусывает щеку, ощущая красноту, трогающую его уши. Он открывает дверь, беззвучными шагами меряет расстояние до Кавеха, слегка покашливает, давая знать о своем присутствии, и садится рядом с соседом. Кавех оборачивается на него, беспокойным взглядом осматривая с ног до головы. По-прежнему молча вскидывает брови, как бы вопрошая, почему его ненаглядный сосед не спит. Губы Аль-Хайтама снова трогает полуулыбка, он целует Кавеха в висок, а затем расслабленно кладет голову ему на плечо. Кавех краснеет, поварачивается, чтобы оставить смазанный поцелуй на взлохмаченной макушке, и возвращается к чертежам. Небосвод неумолимо движется, разгоняя созвездия. Мириады звезд складываются в причудливые геометрические формы. Редкие серо-синие облака плавают в океане расширяющейся червоточины. На востоке совсем скоро появятся первые пятна света. В пустынных юдолях царит безмолвие. Кавех проводит последнюю линию и со вздохом откладывает карандаш, чувствуя ноющую боль в запястьях. Он собирается поскорее встать и отправиться в постель, но вовремя вспоминает о второй голове на плече. Аль-Хайтам так и заснул в неудобной сидячей позе. Прислушавшись, среди оркестра ночи Кавех распознает знакомое тихое сопение. Он не может сдержать нежной улыбки. Умиротворенное лицо спящего соседа пробуждает в нем совершенно не похожие ни на что отрадные чувства. Аккуратным движением, стараясь не разбудить Аль-Хайтама, Кавех подхватывает его на руки, гасит свет, вглядываясь в холодный блеск вечных звезд первый и последний раз за ночь, и покидает кабинет. На пути в спальню Кавех, не удержавшись, тихонько расцеловывает спящего соседа, — в губы, лоб, щеки. Сладостная нежность трогает душу при одном только взгляде на Аль-Хайтама. Кавех с удовольствием поддается сердечным порывам, позволяя им скрасить реальность, которая иногда не на шутку его беспокоит. Дойдя до кровати, он аккуратно укладывает Аль-Хайтама и ложится следом, уткнувшись в теплую грудь. Сон мгновенно окутывает его, на цветных коврах унося в запредельные миры с райскими садами и мраморными колоннами дворцов. В тумане сна, в одной из высоких беседок, окутанной фонтанами и ароматами падисар, Кавех замечает смазанный силуэт человека, читающего неизвестную книгу. Его короткие волосы развиваются на жарком ветру. И Кавех снова ощущает это чувство смущающей сентиментальности. Улыбку, в тысячу первый раз за ночь тронувшую лицо.