Прости

Николай обречëнно свалился на колени перед окровавленной рукой, судорожно сплетая свои дрожащие пальцы с постепенно холодеющими и абсолютно обездвиженными. Его сердце билось практически в горле, сжимаясь до боли и перекрывая доступ к кислороду, отчего вздохи выходили рваными и неглубокими. Зачем Коля вообще затеял эту игру? Разве чувство "окрыляющей" свободы стоило той боли от потери человека? Единственного человека, что был ему ближе и дороже всех, хоть тот человек его таковым и не считал? Разве "окрыляющее" чувство должно ложиться на плечи и сдавливать грудную клетку до того сильно, что дышать становится невозможно и буквально не можешь встать с колен? Нихрена "окрыляющего" в этом не было. Только нестерпимая боль, безысходность и пустота. Лишь когда шум от пропеллеров вертолёта стал медленно отдаляться и исчезать далеко в ночном небе, Гоголь прекратил сдерживаться и громко закричал, выпуская остатки кислорода из лëгких и обжигая горло от громкого крика, до боли зажмурив заслезившиеся глаза, в которых сразу же стали плясать разноцветные пятна — которые ну никак не олицетворяли его нынешнее состояние, — и прижавшись лбом к тыльной стороне ладони Фëдора. Крупно дрожа всем своим телом, парень продолжал громко рыдать от отчаяния, что большим клубком собиралось внутри его грудной клетки и разрывало сердце на сотню мелких кровавых ошмётков, царапая рëбра, лëгкие и горло, тем самым перекрывая доступ кислороду, отчего блондин сильно закашлялся и стал жадно хватать ртом воздух, задыхаясь. Выпустив холодную руку Достоевского из своих ладоней, Николай судорожно стал стирать кровавыми костяшками пальцев без остановки льющиеся слëзы, в попытках успокоить свою истерику. Не успокоишься сам — никто не успокоит. Здесь, совершенно один, он никому не нужен. Не был и не будет нужен. Даже его единственному другу в такие моменты было всё равно. Вот бы сейчас он оказался рядом, живой, и поддержал его отрезвляюще грубыми словами... Гоголь резко встал и глубоко вдохнул недостающего воздуха в лёгкие, но тут же осел обратно на пол, так как голова неожиданно пошла кругом, а в глазах потемнело. Нет, так дело не пойдёт. Всё ещё тяжело и рвано дыша от недавней истерики, Коля аккуратно встал и стал ходить по площадке, кружась возле разбитого вертолёта. Сложив в большой чемодан части тела своего возлюбленного, Николай, активировав свою способность, спустился вниз, на подсолнечное поле. Все подсолнухи, в связи с временем суток, были закрыты, но смотрелось всё это не менее успокаивающе. Прижав Достоевского к себе, парень вдруг осознал, что другого выхода у него нет. Он не может поступить по-другому, иначе всю жизнь не сможет простить себя. Неподалёку, возвышаясь на небольшом холме, стояла молодая и красивая берёзка. Именно туда и отправился Николай, продолжая прижимать чемодан к своей груди. Шаг, ещё шаг. Коля запнулся об небольшой камень и упал, порезав своё предплечье об какой-то кусок стекла, валяющийся в поле, но сейчас это не важно. Сейчас уже ничего не важно, кроме чемодана, покоившегося в его чуть дрожащих руках. Он уже смирился. Встав с сырой земли, Гоголь продолжил свой путь и наконец, спустя несколько минут, он забрался на холмик. Поставив чемодан на землю, парень достал из плаща лопату и начал копать прямо возле берёзки. Копал Николай долго. Очень долго. Яма вышла прилично большой, даже слишком, но он не обратил на это внимание. Заменив чемодан на большой гроб, он опустил его вместе с Фëдором в могилу. Закопал Коля в несколько раз быстрее. Или ему уже кажется? В голове и груди совсем пусто, он запутался во времени. Но уже и правда не важно. Убрав лопату обратно в плащ, Гоголь вновь активировал свою способность. В этот раз он оказался в очень тесном и тёмном пространстве. Ещё немного и он сможет обнять Достоевского вновь. Кислород в гробу уже начинает заканчиваться.