Promise

Казалось, что моя жизнь закончилась в отделении травматологии. Я сидел, удовлетворённый прокатом и тем, как хорошо и долго я держался, а потом вышел врач с результатами обследования. Срочная операция, чтобы я не остался калекой, лекарства, специальные упражнения… Всё напрасно. «Непригодный, — говорит всё тот же травматолог. Может, не совсем это, но именно так я услышал его слова». Я занимался фигурным катанием с четырёх лет. Сколько себя помню, ни одна моя неделя не проходила без тренировочных мук. Я плакал и смеялся, но никогда не жалел о том, что когда-то, ещё маленьким, увидел по телевизору невероятный прокат одиночного фигуриста. В четырнадцать лет я впервые отправился на крупные соревнования, заняв там первое место, и с того времени моя любовь к катанию никогда не угасала. Я жил, но не бесконечной болью и падениями, а прокатами и аплодисментами, которые догоняли меня даже в комнате «слёз и поцелуев». Одно выступление изменило для меня всё. Я повредил руку, но сниматься с сезона не захотел, слишком долго я к нему готовился. Выехал на лёд, начал исполнять программу — и упал, приземлившись на повреждённую руку. Именно тогда всё и пошло не так. Я откатал программу полностью, дождался аплодисментов и оглашения результатов, а потом… Непригодный. Двери в катание для меня навсегда закрылись. Каждый день я видел свои награды, счастливые коньки, и с каждым днём мне становилось всё хуже. Жизнь потеряла свою ценность. Я много курил, за день мог закончить пачку, часто пропадал в барах, пытаясь обуздать отчаяние алкоголем. Так могло продолжаться долго, если бы я не встретил Чонгука. Он работал барменом в ночном клубе, иногда давал небольшие выступления, играя на гитаре. Мы виделись с ним каждую неделю. Со временем начали разговаривать друг с другом. Слово за слово, семья, работа, неудачи… И вот он отвёз меня за город, впервые поцеловал и, смотря своими улыбающимися глазами в мои, предложил встречаться. Я согласился. Чонгук подарил мне вторую жизнь. Я даже не думал, что кто-то может полюбить меня так, как это сделал он. Сначала я даже не верил в реальность наших с ним отношений. Немало извращенцев было, желающих только попробовать что-нибудь новое. Однако шло время, а мы всё также были вместе. Его не страшило ни предвзятое отношение моих родителей к нему, ни мои комплексы. Казалось, что это истинная любовь, не иначе. Северная Корея открыла огонь. Холодная война переросла в пламенную и затяжную. Уже через полгода начали призывать на фронт всех, кто раньше служил. Меня это обошло, непригодный всё-таки; но Чонгука — нет. «Я обещаю, что вернусь живым. Разве когда-либо было такое, чтобы я не сдерживал своих обещаний? — с улыбкой на глазах говорит он, перебирая мои волосы. — Я никогда не оставлю тебя одного». Я никогда не оставлю тебя одного. Я часто слышал эти слова ещё с тех пор, как он предложил встречаться. Я всегда придавал им особенное значение, потому что если пообещал, то хоть кровь из носа — сдержишь своё слово. Никогда я не допускал, что он может превратить свои же слова в пыль. «Звони мне, как будет время, — я протягиваю ему увесистый рюкзак, смотря себе под ноги. Он принципиально не берёт его, ждёт, заставляя восстановить зрительный контакт. Закусываю губу, хмурюсь, чтобы не заплакать, и бросаюсь ему в объятия. Рюкзак с грохотом падает рядом с зеркалом. — Пожалуйста, — добавляю тише и сжимаю его кожаную куртку до скрипа. Шли дни, недели, месяцы. Чонгук занимался настройкой техники, поэтому за его жизнь я почти не волновался. Мы разговаривали по видеосвязи стабильно раз в неделю. Я пытался играть на гитаре ту мелодию, которой он научил меня. Выходило плохо, больше четырех дворовых аккордов я не мог сыграть. Однако это поднимало настроение моему Чонгуку, а его улыбка — лучшее, что я мог увидеть. «Прости, на этой неделе не получится поговорить. Скинешь видео, как ты играешь». Я скинул, но Чонгук его не посмотрел. И в сеть он не заходил уже несколько дней. Весомая причина для того, чтобы начать бить тревогу. Но позвонить я не мог, так как в голову сразу лезли жуткие мысли. — Ким Тэхён? — голос госпожи Чон звучит истерично, мысли сразу путаются, воображение рисует худший сценарий. — Нет. — Я захлопываю крышку ноутбука, встаю со стола и ватными ногами иду к входной двери. Почему — не понимаю. — Да… Да!.. — женщина шмыгает носом, тихо кричит — звук глушит руками. — Штурмовая б-бригада. Чонгук пошел добровольцем… Дальше я не захотел слушать. Положил трубку, замер рядом с дверьми, снял с вешалки его жилетку и, уткнувшись в неё носом, сделал глубокий вдох. Сжал её. От ярости. — Ты обещал! — закричал я, обращаясь к Чонгуку. Наивный. Как будто он меня услышит. — Ты обещал, что будешь готовить со мною! Почему же я тогда не чувствую запах еды? Почему не слышу твой смех? Почему ты не сказал, что не останешься со мной навсегда? Как тогда, когда мы только встретились! — я смотрел на жилетку во все глаза, не понимая, как такое вообще могло произойти. Как он мог пойти добровольцем, зная, что погибнет? Меня разрывало пополам: одна половина кричала от боли, а другая сносила всё вокруг от ярости. — Ты… Ты просто эгоист! Эгоист! Эгоист! Эгоист! — я закрутил головой в разные стороны, пытаясь опровергнуть сказанное. Чонгук не эгоист. — Как ты посмел оставить меня после того, как я доверил тебе свою жизнь? Где ты теперь? Что теперь с твоими словами? — мой голос срывался на крик, так сильно было больно. Сильнее, чем от слов того травматолога. Даже сильнее физической боли. — Скажи, почему ты не сдержал своё обещание? Я знаю, что ты меня не слышишь, как раньше, но скажи, дай знак, почему? — перед глазами мутнело от слёз, что я старательно сдерживал. — Чонгук, ты же обещал… — я медленно осел на пол, опустив руки наземь, до сих пор сжимая ими его жилетку, и снова уткнулся в неё носом. Закричал так сильно, насколько хватало голоса. — Обещал…