Чужие нейроны

      Колючий горячий песок под босыми ногами и океанический бриз плотно врезался в память Михаила. Не столько за счёт того, что это были непривычные условия, сколько за счёт того, что это был первый раз за столь долгое время, когда он видел своих родных такими счастливыми. Мама в плетёной шляпе с комично огромными полями счастливо улыбается на пляжном фото. Яна впервые за столько лет надела свой купальник и весьма фотогенично позирует, а Бронислава ставит Мише рожки и высовывает язык. Да и сам Михаил на этом фото искренне счастлив в кругу семьи. Жалко, Жанну не видно, ведь она и фотографировала. Фотокарточка подписана перманентным маркером: «Брайтон-Бич, лето 1973». Эти воспоминания были такими трогательными, что в носу слегка покалывало и хотелось плакать. Хэви по-настоящему скучал по этим светлым денькам. — Апхчи! — чих доктора резко вырвал из воспоминаний.       О да, это Медик. Дрожащий и шмыгающий от холода на пассажирском сидении в такси. В пальто укутался и нахохлился как воробушек. Бедняжка. Нос красный настолько, что с самым заядлым алкоголиком в его красноте посоревноваться можно. Похоже, доктор в силах совладать с жарой, раз в жарком климате как капуста расхаживает, но с морозами он не дружит. Окоченеет ещё, упаси Господь. Миша снял свою верхнюю одежду и предложил возлюбленному, но тот нахмурился и легонько шлёпнул его по рукам. — Nein! — резко возразил Герберт, тут же пояснив причину своего отказа. — Нам выходить скоро, а ты тут стриптиз устроил. Откуда в тебе этот героизм? — Наверное, мама научила, — просовывая свои могучие руки обратно в рукава куртки, Пулемётчик тихо посмеялся: уж больно ему шутка про стриптиз понравилась. А что, можно было бы как-нибудь такое устроить взаправду… — Забудь о том, чему тебя учила мама! — фыркнул Людвиг и наклонившись вперёд и сбавив громкость голоса примерно в половину. — Тебе не нужно жертвовать своим комфортом ради других! Ничего страшного, не окочурюсь. А ты без куртки замёрзнешь, иммунитет ослабишь, заболеешь и весь отпуск в постели проваляешься, в горчичниках и с грелкой в обнимку! Оно тебе надо?! — Ладно-ладно. Не ворчи, — нежно усмехнулся Михаил, даря любимому скромный поцелуй в щёчку. Морозный запах и холод кожи при поцелуе заставляют время замедлиться, ведь Миша хотел, чтобы этот момент как можно дольше не заканчивался, а эти ощущения продлились вечно.       Медик быстро оттаял после поцелуя. Он в полном восторге от того, как его партнёр пробует быть более раскрепощённым. Сейчас он поцеловал его на глазах у водителя такси, который всё видел в зеркальце над приборной панелью. Да, пока несмело и только в щёку, но это лишь первые шаги. Наблюдать за этим умилительно, особенно за тем, как Хэви то и дело смотрит то на доктора, то куда-то в сторону, пытаясь подавить улыбку и скрыть едва проступивший румянец. Застенчивый гигант, прелестнее и быть не может. Было только одно «но»… — Не сутулься! — Герберт с доброй улыбкой слегка шлёпнул жениха по спине, от чего тот моментально выпрямился.       Когда они доехали до нужного места и вышли из машины, доктор наступил на комок слякоти и поморщился от отвращения. Что ж поделать, он любителем зимы никогда не был. Водитель такси вытащил их вещи из багажника, а Миша взял на себя ответственность их понести, однако, с боем Медику удалось выбить у него один из чемоданов, чтобы тот всё на себе не тащил. Да уж, корректировать такую героическую манеру поведения придётся долго и мучительно, но никто не говорил, что будет легко. К тому же, оно того стоит.       Поднявшись на второй этаж и позвонив в нужную квартиру, они стали ждать, пока кто-то их впустит. Не будут же они на коврике ночевать. Дверь открыла Яна, будучи сначала немного угрюмой, но когда она столкнулась взглядом с братом, расплылась в улыбке. — О-о-о! Какие люди и без охраны! — шутливо протянула она, а затем отошла, чтобы позволить им двоим пройти, и кратко проинструктировала. — Вон там обувь поставьте, вон там куртки повесьте, тапки надевайте, полы немытые.       Мама Пулемётчика и Бронислава услышали возню в коридоре и поспешили тоже встретить их. Они были так рады, словно не виделись целую вечность, хотя, казалось бы, вот только этим летом они проводили время на пляже всей семьёй. Даже в полном составе. — Вот, полюбуйтесь, Тамара Николаевна! Ваш блудный сын вернулся! — объявляет Яна радостно, глядя на маму. Для них всех это было целое событие. — Миша приехал, го-го! — Бронислава в свою очередь отреагировала ещё более эмоционально, но чуть менее торжественно, более приземлённо. — Ха-ха-ха, Броня, не кричи. Чай не в лесу родилась, — Тамара Николаевна добро смеётся, подходит ближе и нежно тискает лицо сына и будто бы не верит, что он наконец-то здесь. — Ну что, как вы добрались?! Господи, Миша, у тебя же вся куртка мокрая! — Полно тебе, ма, — Хэви осторожно отводит её руки от своего лица и тоже отвечает ласковым смешком. — Подумаешь, под снежок попали.       Медик стоит за ним. Не отсвечивает. Эти люди для него по сути незнакомцы, но они так тепло друг с другом общаются и скоро вообще станут частью его семьи. М-да, неловко. И как его только угораздило? Доктор любил быть в центре внимания, но как объект восхищения, а тут пытливые взгляды смотрели на него с любопытством, и ещё неизвестно, как Яна и Бронислава на него отреагируют. А ещё большой вопрос, а как они отнесутся к немцу? Всё-таки, со всеми известных трагических событий прошло не так много времени. Это оставило огромный отпечаток на всех, кто пережил это, и Медик это прекрасно знал. Он знал, что на нём несмываемое клеймо, от которого ещё несколько его поколений не отмоется. Но семья Хэви кажется доброй и понимающей. Может быть, его успешно примут? Герберт нервничал по этому поводу, поэтому пока только наблюдал за тем, как девушки пытаются заглянуть за спину брата и посмотреть на басурманина окаянного. — А чего Жаннку не привезли? — праздно интересуется мать, попутно помогая гостям расположиться. — Ну, ты же сама ей сказала: «Без внуков не возвращайся», — Миша фыркнул с усмешкой, возясь с молнией на сапоге. — Я, говорит, в положении, не поеду. — Так то ж я не всерьёз! — Тамара Николаевна нежно смеётся, узнавая в этом описании свою дочку: у Жанны и ранее была склонность воспринимать всё слишком буквально. Затем она добавляет, так же шутливо. — Хорошо, конечно, что прибавление ожидается… Но не думай, что тебя это освобождает от ответственности, Миша! Ты когда уже невесту приведёшь? Сколько ж можно ждать уже? — Ах… Это, — Хэви несколько занервничал, наблюдая за сёстрами, которые продолжают попытки заглянуть ему за спину, потом обернулся на Герберта всего на нервах, а затем снова посмотрел на маму. Страх сковал горло, препятствуя тому злосчастному признанию, которое он собирался озвучить, но несмотря на дрожь в голосе, он проронил. — Мне нужно тебе кое-что сказать, ма… Присядь. А лучше приляг.       Вся лёгкая атмосфера испарилась в один момент. Напряжение повисло в комнате и отразилось на радостных секунду назад лицах. Михаил боялся этого момента, ведь здесь и сейчас он не мог понять, это он убьёт их своим признанием или они его своей реакцией. Ком подступил к горлу, когда в голове пронеслись все возможные негативные исходы этой ситуации, которые он накрутил за всё время, пока об этом думал. Положительная реакция просто не укладывалась у него к голове. Как на такую мерзость можно хорошо отреагировать? Его даже от самого себя тошнило. — Ты меня пугаешь, Миш… — женщина косится на него встревоженно и хватается за сердце, но всё же послушно медленно присаживается на скамеечку в прихожей.       Мысленно Пулемётчик успел попрощаться с мамой. Он больше не достоин быть её сыном. Он представлял как после признания его прогонят из дома, как дворового пса. Яна затаит обиду, ведь он был рядом с ней столько лет, был для неё опорой и поддержкой, и после стольких лет он выбрал путь греха, содомии и распутства. Для Брониславы это будет удар. Возможно, она даже заплачет и будет задаваться вопросом, почему всё так получилось. Даже если она примет его, она не сможет за него заступиться. И вот Миша и Герберт останутся одни на морозе. В этой фантазии утешало только одно — Медик. Он наверняка был бы готов к таким эмоциональным потрясениям, ведь его не принимала его семья всю его жизнь, он уже к этому привык и знает, как реагировать. Более того, доктор знал бы, что делать, оказавшись в такой непростой ситуации. Он бы снял номер в отеле для них двоих и попытался бы отвлечь Мишу от столь неприятного разговора. Эта мысль вселила в Пулемётчика каплю уверенности — даже если всё пойдёт наперекосяк, у него есть тот, кто поможет с этим справиться. — Не бойся, ма. В общем, это… — произнёс Михаил успокаивающе, хотя и сам был напуган до чёртиков. Он чуть помялся, а затем отошёл чуть в сторону, приобняв Медика за плечо, и объявил с дрожью в голосе, словно после его слов сразу же последует расстрел на месте, — Г-Герберт — м-мой жених. — Hallo Fräuleins! — доктор скованно помахал им рукой и натянул улыбку во все 32. Как же неловко, Господи…       Неловкая пауза не длилась слишком долго, ведь её разбавила Бронислава своим несколько бестактным, но легкомысленным комментарием: — Я знала! Я знала, что он голубой, я знала! Янка, гони сотку! — хоть это и было немного неожиданно для неё, во главе было чувство победы в споре.       Яна закатила глаза и недовольно поджала губы, но потянулась за злосчастным кошельком. — Слава Богу, — Тамара Николаевна вздохнула с облегчением, опустив взгляд. — А я уж думала, что что-то плохое. — В смысле? — Михаил был явно шокирован больше, чем они. За всё это время он накрутил себя так сильно, что даже не верил, что реакция была такой спокойной. Внезапно к нему пришло осознание, — Так вы всё это время знали? — Догадывались, — поправила Яна с озадаченным вздохом, словно всё ещё переваривала услышанное и пыталась сложить паззл в голове. — Миш, ты чего? — Бронислава хихикает, явно восприняв эту новость позитивно и как-то не слишком серьёзно. — Мы же с тобой столько лет под одной крышей жили. Ты реально думаешь, что ты ни разу не попадался на горяченьком?! Ты такой наивный, ей-богу! — Броня, не смущай его, — мама Пулемётчика старается вести себя сдержанно, но улыбка всё же ползёт по её лицу, когда она наблюдает за реакцией сына. — А то он и так уже как помидор красный.       Герберт тут же поворачивается к Мише, а тот от стыда аж дрожит. О-о-о, бедолага. Это было лучшее, что доктор видел когда-либо. Большой стоический русский краснеет от парочки пикантных шуток. Это был такой милый момент уязвимости, что хотелось Мишу съесть прямо сейчас, но вместо этого Медик утешающе хлопает его по плечу с нежной улыбкой.       Хоть Хэви и сгорал от стыда, он в глубине души счастлив, что его опасения не оправдались. Даже наоборот, как гора с плеч. Что-то, о чём долго молчал, вырвалось наружу, и к этому отнеслись нормально. Возможно, стоит делать так почаще, ведь Мише не хватало этого чувства. Принятия.       Однако, Бронислава прерывает эту идиллию очередным неуместным комментарием. — Нет, ну а что тут плохого? — девушка всплеснула руками и небрежно подметила сквозь широкую улыбку. — Мальчик, девочка — какая в жопу разница? Главное, что бы человек был хороший. — Слав. Заткнись по-братски, я тебя очень прошу, — Яна обняла сестру за плечи и строго ей цыкнула. — Я хочу домой, — процедил Хэви сквозь зубы, наклонившись к своему избраннику. При этом «домой» не означало в его понимании какое-то конкретное место, просто место, где бы ему было комфортнее, чем сейчас. — Мы дома, дома мы, — произнёс Людвиг так успокаивающе, как только мог, но не мог не посмеяться от такой неловкой реакции. Возможно, он даже не уловил эту метафору. — Ой, что это я?! — воскликнула Тамара Николаевна, вскочив со скамеечки, и гостеприимно улыбнулась, приглашая всех на кухню. — Чай, кофе, чего покрепче? Раз уж повод такой. — Знаешь, мам, побухать повод всегда найдётся, — шутливо язвит Яна. — Смотришь в календарь, а там… Я не знаю… «День сантехника»! О, выпьем! — Ха-ха-ха! Ну, Янка! Ну артистка! — женщина рассмеялась и прошла на кухню, чайник ставить, выпивку доставать, на стол накрывать. — Прямо как этот…! Как там его? Ну, в «Бриллиантовой руке» играл! — Итальянец номер 2, что ли? — брюнетка следует за мамой на кухню, помогать, и отвечает несколько скептично, вскинув бровь. — Понятия не имею, что ты в нём находишь. — А мне кажется, что у него большое будущее! Ах, ну какой мужчина! — очарованно вздыхает Бронислава, присоединяясь к хлопотам на кухне, и мечтательно смотрит в потолок. — Давайте я…! — Миша уже было хотел предложить свою помощь, вызваться добровольцем. Он выходит вперёд, чтобы помочь им, но Герберт останавливает его и прикрывает ему рот ладонью. — Миша. Я понимаю, что это твоя семья, но мы тут гости, если ты не забыл, — заметил Медик с нежной улыбкой, но так же несколько вкрадчиво, словно видел его на сквозь и словами давил на те места, которые болели больше всего. — Мы еле добрались сюда, чемоданы таскали, устали в дороге, а ты ещё хлопотать по дому рвёшься? Это очень умиляет, но нельзя же так всё на себя взваливать. Дай девчонкам за тобой поухаживать. Это ведь то, чего ты и хотел? — Во! Фриц дело говорит! — выпалила Слава бодро и тепло поддержала. — Это же наш братик, как его не побаловать-то?! — Ага. Миша был нашей защитой и опорой, сколько я себя помню. Накормить его до отвала — это буквально меньшее, что мы можем для него сделать, — добавила Яна, чувствуя неоплаченный долг на своих плечах, который был не обузой, а мотивацией к выражению любви и привязанности. — «Лишь бы не до отвала поджелудочной», — произнёс доктор про себя, с каплей ядовитого сарказма, а вслух предостерёг их немного неуверенно. — Эм, только не перестарайтесь… — Гер, садись, чего как не родной? — мама Хэви отодвинула для него стул со спинкой, накрытый клетчатым пледом, и произнесла так тепло, словно он никогда и не был чужим человеком. — Я тебе пледик постелила, что-то ты в нос говоришь. Как бы не простудился, не дай Бог. Тебе чай или кофе?       Медик ненадолго оцепенел. Даже родная мать не заботилась о нём так сильно. Нет, она, конечно, была хорошей матерью, но скорее сама нуждалась в заботе, нежели отдавала её. Тактильный контакт без повода особо не принят. Все всё делают отдельно: мать на кухне, отец на работе, ребёнок за книгами. Да и ели они всегда по отдельности. Мама пыталась заставить домашних есть вместе, но ничего хорошего из этого не вышло. А здесь даже заставлять никого не надо, они добровольно устраивают семейные застолья и даже приглашают к себе абсолютно незнакомого человека. Это было так непривычно и чужеродно, что немного пугало Людвига, но в то же время ему это нравилось. Он видел, откуда в Мише эта заботливая натура и стремление к образованию семьи. Для Михаила семья — это не то место, где все поврозь и каждый занимается своим делом, а то место, где тебя любят, принимают и всё делают вместе. Это даже по его лицу видно, ведь он искренне рад тому, что доктор становится частью его семьи. Что для Медика было связано с бумажной волокитой и какой бы то ни было выгодой, то для Хэви было чем-то большим, значимым, чем-то на уровне смысла в жизни. — Ах, ну, я бы не отказался от чая с молоком в пропорции 1/1… — скромно попросил Герберт, явно ощущая себя немного неловко и растерянно в непривычной обстановке, и осторожно сел за стол, укутавшись в плед. — О, с молочком и с крендельком? — в шутку уточняет Слава. — А как же! Нам соседи одолжили орешницу, мама печенья «Орешки» на целую роту напекла, — Яна улыбнулась и кивнула в сторону тарелки с печеньем. — Вот это ты зря, Яна, про роту сказала, — Хэви усмехается и заявляет с азартом. — Уже завтра я от «Орешков» и крошки не оставлю. — Нифига себе, блин! А попа не слипнется?! — Бронислава попыталась возмутиться, но улыбка всё равно стремилась расползтись по её лицу. — Ничего страшного. Если что, у меня есть доктор на такие случаи, — отвечает Михаил и с гордостью и немного небрежно шлёпает будущего мужа по спине, так, что тот чуть чаем не подавился.       Мало того, что шлепок был такой, что мало не покажется, так ещё и слова, сказанные Мишей за столом, рядом с другими людьми. Если бы сам док что-то такое сказал, это был типичный вторник, как говорится, а тут Хэви, который ещё несколько минут назад краснел от пары невинных шуток. Неужто он опьянел от одной стопки моментально? Не может такого быть. Ах, наверное, он выпил, и теперь ему кажется, что у него есть индульгенция на любой словесный бред. Если что, он на следующий день просто скажет, что уже до этого был слегка выпившим, и вообще «был пьян, не помню». Удобно.       Тем временем Пулемётчик даже не уловил двусмысленность своих слов, но когда уловил, было уже поздно. Однако, стыда за этим не последовало. Может, чуть-чуть неловко, но Миша сказал правду — между ним и Гербертом действительно высокий уровень доверия, и если что-то пойдёт не так, они могут прийти друг к другу за помощью, что бы ни случилось, будь то слипшаяся задница или заклинившая крышка банки. Это немного нелепо, но это вызывало гордость за свои отношения. — И когда вы планируете свадьбу? — праздно уточняет Тамара Николаевна, разливая выпивку по стаканам. — Ох, мы как-то не думали… — пробормотал Медик с натянутой улыбкой и сквозь сбившееся от волнения дыхания, но Хэви тут же сгрёб его в тёплые объятия и перебил. — Первый день весны. Времени нам хватит, — Михаил сказал это так твёрдо и уверенно, словно он распланировал уже всё досконально, аж до седьмого поколения. — Ты уверен? — Бронислава переживала за его свадьбу, кажется, больше, чем он сам. — А как же красивые костюмчики, цветы, лимузин? Красиво же должно быть! — О, главная сорока активизировалась, — Яна нежно подтрунивает над сестрой и доливает себе выпивки. — А что? Братик заслуживает всё самое лучшее! — настояла она, вздёрнув нос и надув губы. — Ты же просто хочешь букет поймать? — догадалась Яна, расплывшись в игривой улыбке. — Кончай в эти приметы верить. Решать в любом случае Мише с Гербертом.       Пулемётчик опрокидывает стопку, пока во рту у него сочное жаренное мясо с маринованными огурцами, и жестами показывает «секундочку, сейчас скажу». Как следует прожевав и проглотив пищу, он вновь присоединяется к разговору. — Мне лимузин не нужен, — говорит он несколько задумчиво. — Я же не богач какой-то. Моё богатство в людях, которых я считаю своими близкими. Свадьба будет не очень большая. Человек 50, не больше. — Сколько?! — переспросил Герберт, изрядно удивившись такому количеству, и начал пересчитывать на пальцах. — Так, нас с тобой не считаем, твои сёстры, наши мамы, наёмников 7 штук, ну, мисс Полинг… Никак 50 не получается! — Ах, но ты кое-кого забыл, — Хэви улыбается ему с теплотой и гладит по плечу. — У меня ведь ещё есть двоюродные-троюродные дяди-тёти, их дети-внуки, друзья семьи и, конечно же, не забываем про брата жены маминого друга из Ташкента по папиной линии, внучатого племянника золовки кота, кузину тёщи блохи собаки соседа преподавателя по латыни и ещё Бог знает кого! — Но зачем, Миша? — Медик не перестаёт удивляться. — Ты что, с ними всеми общаешься? — Ну как же! — вмешалась Яна, решив пояснить вещи, которые ей были абсолютно очевидны. — Если не позвать — обидятся. — И чем больше людей, тем веселее! — бодро поддержала Бронислава, подняв руки в весёлом жесте. — Ты, Гер, не переживай, — будущая свекровь утешающе похлопала доктора по плечу и добавила сквозь смех. — Это может быть волнительно, и что-то может пойти не так, но зато будет, что вспомнить! Помнится, на мою свадьбу мне поросёнка подарили. Так он убежал, а мы потом бегали по всему огороду, ловили его! — О, точно, сейчас будем фотки смотреть, — вспомнила Яна деловито и тут же встала из-за стола, в поисках фотоальбомах. — Надо-о-олго тут с нами застрял, Людка, — произнёс Михаил с ухмылкой и грубовато пошлёпал жениха по плечу. — Ай! Миша, перестань, больно! — завопил Людвиг, насупившись. — О, прости… Забыл, что у тебя там мяско нежное, — шепчет Хэви вполголоса, ласково подшучивая, притягивает любимого к себе и крепко целует в щёку. — А… Сколько стопок ты уже выпил? — уточнил немец растерянно, немного боясь услышать ответ. — Ха! Ты думаешь, я их считаю?! — весело гаркнул Миша и вновь шлёпнул его по спине, то ли снова не рассчитав сил, то ли уже забыл о своих извинениях, а затем выкрикнул. — Девчонки, сладкие мои, плесните шампанского мне, будьте добры! — Ты же не пьёшь шампанское…? — уточнила Бронислава, еле сдерживая улыбку. — А я, может, побаловаться хочу, — он игриво подмигнул ей, явно веселясь. — Ишь ты, баловник какой! — рассмеялась Тамара Николаевна, наливая для него шипучий напиток. — «Ой, спина…» — думает Медик тем временем, со страдальческим выражением лица. Ему нравится, что Миша такой весёлый и раскрепощённый, но, честное слово, лучше бы он был трезвым, иначе он вообще не умеет силу рассчитывать. И хотя это немного больно, есть что-то приятное в том, как он собственнически его сжимает, всё это время, что они сидят рядом. — «Как же я люблю его, не могу», — думает Хэви, не осознавая, что немного перебарщивает с силой своих объятий. — «Так бы и затискал. О, шампусик. Это деду надо. Хе-хе… Да какой я дед? Я ещё ого-го! Блин, ну Людку бы всё равно затискал. Затискал и съел. Затисканный он вкуснее. Так мяско нежнее».       Спустя два с половиной часа просмотра фотографий и их обсуждения, Герберт был уже помятый, а Миша стал ещё пьянее и веселее. Людвиг отчаянно искал повод поскорее уйти, потому что в уборную он отбегал уже раз пять. Как бы у него цистит не заподозрили такими темпами, а то ведь окружат заботой по самое не балуй… Ему как-то не слишком понятна эта тоска по прошлому, а семейные посиделки кажутся ему некомфортными из-за своей непривычности и несколько утомительными. В своей семье он общается кратко и только по делу. Зачем было сидеть и болтать по два часа, по три, по четыре, ему было неясно. Поначалу это было душевно и весело, он увидел фото молодой Тамары Николаевны, победно державшей поросёнка с голубой ленточкой на руках, но что самое интересное, он увидел детские фото Миши. Забавляло то, что у него хмурое лицо было ещё с младенчества, и взгляд такой, будто где-то тебя видел, но не помнит, где. В песочнице сидит такой серьёзный, словно он министр этой песочницы. Школьные фото тоже были очень милыми, особенно с кружка хорового пения. Даже по фотокарточкам было очевидно: Миша там выкладывался на полную. Он такой творческий, и это влюбляло Людвига в него ещё больше. Откровенно говоря, в этих семейных посиделках Медика только его жених и интересовал, и когда начались фотки с посторонними для него людьми, доктор усиленно делал вид, что ему очень интересно, тогда как на самом деле сплетни о том, у кого сын умер, а у кого бабушка родила, не интересовали его от слова совсем, даже если бы это были его знакомые. Даже если Жанна в ближайшее время родит, и Медик станет дядей, его искренней реакцией на это станет: «Здорово, конечно, но это обычное дело». Люди рождаются каждую секунду и зачать ребёнка дело нехитрое, так что доктору было непонятно, почему люди делают из этого какое-то эпохальное событие.       Хэви же был увлечён этими семейными посиделками. Он легко поддерживал такие разговоры, даже если он в лицо не знал тех, о ком шла речь. Просто ему было радостно видеть близких счастливыми, и ему ничего не стоило задать пару вопросов, а дальше они уже сами рассказывали, кто с кем поссорился и кто сколько родил. Это напоминало просмотр фильма. Все люди актёры, а истории ненастоящие, но при этом ты можешь с этим фильмом повзаимодействовать, став в нём полноценным персонажем. Словно от вопросов «А он чего?» и «А она чего?» зависел сюжет этого фильма. И не то чтобы Мише плевать на эти невыдуманные истории, о которых невозможно молчать: когда у него перехватывало дыхание и он восклицал «Да ты что!», эмоции были самыми настоящими. Просто он не погружался в них так глубоко.       Как только мама и сёстры переключили внимание на обсуждение фотографий друг с другом, Михаил наклонился к доктору и поцеловал его в висок. Запах шампанского буквально витает вокруг него. Но от неожиданности Герберт не мог не вздрогнуть. — Избаловала тебя советская власть, Людка, — ворчит Хэви с ноткой привязанности к нему и гладит его волосы. — Раньше мужики сами себе поесть добывали. Сами себе пельмени варили! — он даже указал пальцем в потолок для пущего эффекта, а затем продолжил с нежностью перебирать его волосы и говорить о наболевшем, с лёгкой горечью. — А ты…! Пользуешься моей добротой. Знаешь, что у меня кроме тебя… Никого нет.       Медик от такого заявления уронил ложку в суп и приоткрыл рот в осознании. Капли разбрызгались в разные стороны. Они начали немного печь, осев на его руке. — Ах! Люд, ты не обжёгся?! — Бронислава подбежала к нему и помогла вытереть остатки еды салфеткой. — Миш, не переживай так… — Яна встала и обняла брата со спины, утешая его. — У тебя есть мы, и… — Nein, — тихо произнёс Герберт, перебив её. Даже несмотря на то, что его эмпатия очень притуплена, он осознал в этот момент, что значит «сопереживать», — Я понимаю, о чём Миша говорит. Я тоже порой чувствую, что у меня нет никого, кроме него. Конечно, у меня есть Mutti, и я её очень люблю, но я понимаю, что не смогу на неё положиться, если у меня что-то случится. Так что, это я её оберегаю, а не она меня… Так что я тоже могу сказать, что кроме Миши у меня никого…       Доктор был прерван тем, что его жених притянул его к себе и крепко поцеловал в висок снова. Это заставило Медика тихо вскрикнуть и покраснеть. Пока он тратил минуты на осознание произошедшего, мама и сёстры Миши умилялись данной картине. — Ой, ну до чего же вы сладкие! — заметила Яна с ухмылкой и ноткой иронии. — Ничего, — дожёвывая сочное мясо, ответил ей Михаил невозмутимо. — Будет свой жених — поймёшь. — А давайте после застолья сфотографируемся на память, — предложила мама, мягко улыбаясь. — Всё-таки, давно не виделись, а тут ещё и новый член семьи. Повод для фото!       По итогу фото вышло не одно. Это была целая серия фотографий, где обнимаются, корчат рожицы, ставят друг другу рожки, чмокаются в щёки, смеются, и только один Людвиг чувствует себя чужим на этом празднике жизни. Натянул жутковатую ухмылку, будто сидит на гвоздях и пытается скрыть боль. Это было чем-то на уровне выученной реакции — улыбайся в любой непонятной ситуации. Кроме того, ему немного не по себе от того, что пьяный Миша в присутствии семьи всячески к нему пристаёт. Пришлось их коллективными усилиями друг от друга оттаскивать.       После застолья все начали готовиться ко сну. Для сладкой парочки был разложен диван в гостиной и застелен дурацким постельным бельём в цветочек. Судя по запаху, его буквально на днях стирали. И хорошо, значит, Медику будет проще уснуть. Тамара Николаевна пожелала им обоим спокойной ночи, выключила свет и ушла в свою комнату. Только стоило маме уйти, Михаил, который всё это время притворялся спящим, притянул доктора в объятия, закинув ногу на его бедро. Герберт ахнул от такого неожиданного жеста привязанности, но сопротивляться не стал. В этих объятиях ему было достаточно уютно, чтобы быстро погрузиться в сон, но этого ему сделать не дало пьяное бормотание благоверного. — Эй, Гер, — шепчет Миша сонно, непрерывно поглаживая жёсткие чёрные волосы. — А ты уже придумал, что на Новый год мне подаришь? — Ох, ну конечно придумал! — ответил доктор, наполняясь чувством нежности, чмокнул любимого в уголок губ и добавил небрежно, легонько шлёпнув его по щеке. — Спи давай. — Хм… Я теперь не усну, буду о подарке думать, — произносит мужчина с лёгким трепетом в сердце. — Ты просто большой ребёнок, Миша, — умиление проскальзывает в тоне Медика; хоть он и подтрунивает, его не может не очаровывать эта уязвимая сторона возлюбленного — ребёнок в теле взрослого человека, выпрашивающий внимания и ласки. — Правда? Тогда тебе стоит чаще меня баловать, — Михаил прижимается щекой к его макушке и почти что мурлычет, зацикленный на сильном чувстве привязанности.       Мистер Людвиг ощутил сильное чувство дежавю. Где-то уже он это видел. Сцена один в один как в их первую совместную ночь, только роли перепутаны местами, и если тогда Медик ощущал безопасность и спокойствие, сейчас он ощущает собственничество, покровительство и ответственность. Хэви напрямую выпрашивал знаки внимания, и сделать это он мог только под градусом, ведь на трезвую голову ему казалось это чем-то постыдным. Он думал, что слишком много просит, и ему не хотелось выглядеть слабым. Несолидно как-то, не по-мужски. Только сейчас Михаил стал постепенно ощущать, что эту его сторону тоже принимают. — И когда мы поженимся, я возьму твою фамилию, — добавляет Пулемётчик так серьёзно, как он только мог в нынешнем состоянии.       Доктор резко сжал грудь возлюбленного в собственническом жесте, словно котёнок рядом с мамой-кошкой, и расплылся в безумной улыбке. Признание возлюбленного пробудило в мистере Людвиге что-то первобытное и усилило чувство собственничества. Казалось бы, это мелочь, но воспалённый мозг Герберта воспринял эти слова как «я передаю тебе право мной владеть». Обычно фамилию мужа забирают девушки, потому что они переходят из одной семьи в другую, и для доктора много значило, что Михаил решился на такой шаг. Если бы Медик взял фамилию Хэви, то он бы присоединился к большой семье, а когда наоборот — это уже новая семья получается. Это давало ощущение какой-то интимности. Родственники от них никуда не денутся, но они как бы отделяются от них. Доктора по-своему радовала эта мысль. Они будут вдвоём, и у Герберта будет место, которое он сможет назвать домом в высоком смысле этого слова, где его любят и принимают, и где слышен детский смех. Ладно, это начинает быть тревожно…       Мысли пьяного Хэви были гораздо менее связными, и их было сложнее изложить в словах. Скорее набор из воспоминаний, желаний и ощущений. Как бы это ни было странно, доктор правильно его понял, подумав, что тот хотел бы, чтобы им завладели. Что ж, у родственных душ мысли совпадают. Михаил воображал, как это было бы здорово быть «домашним мужем», хранителем очага, если угодно. Это была глуповатая, но весьма желанная фантазия в тот момент: прикинуться слабее, чтобы Герберт ему помогал и защищал, получать заботу, подарки, внимание, а взамен чистить ему обувь, варить борщи и… Э-э-э, нет, продолжения не будет. Хотя… Нет, Миша на такое даже по пьяни не согласится. В крайнем случае, можно взять кого-то из детдома, если Медик будет не против.       Пулемётчик временно вырывает себя из фантазии. Роль наёмника ему со временем уже несколько приелась. Сколько можно? Так много лет прошло, и ничего не меняется. Хэви занимался этой работой, чтобы прокормить семью, но сейчас его родня сама может себя обеспечить, так почему бы не попробовать себя в чём-то новом? Доктор. Сражаться вместе с ним бок о бок действительно было удовольствием. Значит, дело в чём-то другом. Перед непосредственно сном Михаил не может не задаваться вопросом: «А кто я вообще?»       На утро этот вопрос не покидает голову мужчины. Встав с Божьей помощью и превозмогая головную боль, с тихим кряхтением Михаил поднялся с кровати и залип у большого напольного зеркала. Да уж, утро добрым не бывает. Вид у Пулемётчика был такой, словно его ночью били. Синяки под глазами цвета грозовой тучи на фоне бледной кожи смотрелись как пятна чернил на белом листе. Голова болит так, словно кто-то давит на неё обеими руками и вот-вот сломает череп. Миша посмотрел на время. 10:56. Это непростительно позднее время для него. Обычно он просыпался с петухами, во всех смыслах, и первым делом шёл умываться и делать разминку, а сегодня у него едва были силы, чтобы просто подняться с кровати, словно он в запое уже месяц. Отвратительно. Хэви немного грубо пошлёпал себя по лицу, чтобы разбудить себя, мол: «Соберись, тряпка. Стопка водки и бокальчик шампанского, и ты готов завещание писать? Ты сильный, ты с этим справишься». — О, уже проснулся? Доброе утро, — доктор, как и всегда, в хорошем расположении духа. Герберт подошёл ближе, посмотрел сначала в зеркало, потом на Мишу, а затем отдал ему отвар от похмелья и таблетку обезболивающего.       Хэви опустил взгляд в напиток, кратким движением приложил кружку к щеке, дабы оценить, горячий отвар или нет, и сделал пару глотков, запив лекарство, после чего снова сконцентрировался на отражении в зеркале. Что не так — непонятно. Кажется, будто бы не так абсолютно всё. Собственное отражение плывёт перед глазами, как неряшливая клякса в самом центре белого листа. «Уродец», — пронеслось в мыслях мужчины мерзким чужим голосом, явно принадлежавшим не ему, и настолько отвратительным, что даже затошнило. — Что? — Медик снова смотрит то на зеркало, то на Мишу, и язвительно так спрашивает. — Налюбоваться на себя не можешь? — он и не догадывается, что у его жениха на уме прямо сейчас.       Вдруг Михаил, поборов приступ тошноты, медленно поднимает руку и на запылённом зеркале пишет пальцем: «ХУЙ». Это заставило его подавить смешок. Глупо, но смешно. Это временно позволило отвлечься от неприятных мыслей, которые роились в голове, как клубок червей. Хулиганская выходка напоминает о детстве, когда ещё школьниками мальчишки писали всякие гадости мелом на заборах, а им за это потом веником прилетало. Миша никогда к ним не присоединялся. Мама, бывало, смотрела на них, охала и с осуждением добавляла: «Тунеядцы». И Миша с ней соглашался, что в глубине души завидовал им. Они свободны, делают, что хотят и им никто не указ, а на Хэви будто бы с самого детства висели кандалы. — Ох, Миша, ты несносный! — выпалил Людвиг со смесью осуждения и смеха. — Да? А чего сам смеёшься? — спросил он с улыбкой и стал протирать зеркало, чтобы, не дай Бог, мама такие гадости не увидела. — Просто похулиганить захотелось. — …Потому что ты болван, — спустя короткую паузу, Герберт нежно прижимается к его плечу и отвечает тепло, с ноткой иронии. — …Ха, ты выходишь замуж за болвана, — немного подумав, отвечает Хэви с такой же иронией, и мягко целует доктора в щёку.       На душе странным образом стало легче. В основном из-за того, что частично ответ на вопрос «Кто я?» был получен. Теперь Хэви не только наёмник, любимый сын и брат, но ещё и муж. А ещё он болван. Что есть, то есть, из песни слов не выкинешь. По крайней мере, Миша признаёт, что бывает балбесом. Когда нет необходимости всегда быть хорошим и можно иногда делать что-то глупое, это даёт некоторую свободу. — Спасибо, что принимаешь меня, — произносит Михаил с нежностью и облегчением и гладит доктора по волосам. — Я не принимаю тебя, — Медик поправил его с ухмылкой, ластясь к нему. — Я тебя обожаю. — Серьёзно? Почему? — Пулемётчика сильно удивил такой ответ, и он покосился на возлюбленного в ожидании объяснений. — Разве я уже не говорил? — уточнил доктор насмешливо, но очередное поглаживание его задобрило, и он всё же решил ответить снова. — Думаю, тебе непросто это принять, потому что ты в это не веришь. Но это чистая правда — ты дико привлекателен для меня. Мне нравится твоя внешность и твой простодушный характер. — Я бы тебе поверил, если бы ты говорил это чаще, — сорвалось в губ Миши. Только когда он понял, что сказал, он хотел отступить, но вместо этого довёл мысль до конца и скромно прошептал, — А если бы ты подкрепил это действием, тебе бы вообще не пришлось это повторять. — Хм? Действием? Ты имеешь в виду…? — Герберт уточнил, не придав этому особого значения, но когда он увидел, как краснеют щёки Миши, сам заметно смутился, пригладив волосы. До него дошло, что тот имел в виду. — Ох… Ну… Я могу это, да. Я ведь обещал тебе свидание, в конце можно сделать маленький подарок… — Ох… У меня ведь даже нет одежды для свидания. Меня ни разу не приглашали… Прости, Гер, — пробормотал Хэви виновато, чувствуя себя максимально неподготовленным. — Нечего надеть? Хм, а ведь это идея… — Медик довольно ухмыльнулся, найдя в этом хорошую возможность…       Мистер Людвиг всегда хорошо одевался. Ему нравилось производить правильное впечатление на людей и любоваться собой, так что он был более увлечённым внешним видом, чем Хэви, который просто покупал всё, что удобное и практичное. Медик привёл своего возлюбленного в магазин, чтобы тот просто выбрал что-то, что ему нравится, а он оплатит. Хорошая идея для подарка, но есть нюанс. Фигура и рост Михаила не позволяют ему схватить что попало и сказать: «Беру!» Ему не всё подойдёт и не всё будет хорошо смотреться. — Ну, нравится что-нибудь? — уточняет доктор с улыбкой, осматривая предложенные варианты. — Не знаю, — пробормотал Хэви вдумчиво, чувствуя, что ему ничего не идёт, и вообще эта затея с одеждой была напрасной. — Может, ты мне подскажешь? Я в этой твоей моде ничего не понимаю…       Медик немного удивился, что его дорогой жених не может даже сказать, нравится ли ему одежда или нет, но был не против помочь в выборе. Конечно, он мог бы пойти по простому пути и выбрать классический для Хэви образ «батя едет на шашлыки», но для свидания этот образ был неуместным, и ему хотелось поэкспериментировать. — Что насчёт этого? — он с игривой ухмылкой предложил ему какие-то облегающие джинсы: неизвестно, серьёзен ли он был или просто шутил. — Господь с тобой, Гер… — Михаил растерянно ворчит в ответ и хмурится, словно подозревает, что у доктора не все дома. — Несолидно мне уже такие вещи носить. — Ты просто сам себя ограничиваешь, — Герберт усмехнулся и осмотрел выбранную им вещь, как бы не понимая, что в ней может быть «несолидного». Хорошая вещь… — Я просто разумен, — возражает Пулемётчик и пальцами указывает на ширину брючин. — Взгляни на это. Они же жутко облегающие, куда я в этом пойду? Что люди-то подумают? — Любимый, ты красивый мужчина, тебе не стоит об этом беспокоиться. Кроме того, о тебе уже и так все давно всё подумали, — доктора явно веселит аргументация возлюбленного, ведь для него это другой мир: то есть, Миша беспокоится, что какие-то левые люди что-то о нём не так подумают? Потрясающе. — Ну спасибо, умеешь успокоить, — ответил Хэви саркастично. Хотя зла на него он не держит, он знает, что тот, скорее всего, не имел в виду ничего плохого. — Я имею в виду, что как бы ты не оделся, кто-то всё равно подумает, что ты наркоман и проститутка, тогда в чём смысл одеваться, ориентируясь на мнение окружающих? — в попытке сдержать смех, уточнил Медик.       Михаил с недоверием смотрит на предложенный предмет одежды, но решает довериться вкусу возлюбленного. Джинсы смотрелись на Хэви довольно странно и несколько откровенно. Стоило Мише выйти из примерочной, доктор тут же подбодрил его скромными аплодисментами и одобрительной улыбкой. — Отлично выглядишь, дорогой, — щебечет Герберт, осматривая его с ног до головы. — Я почти чувствую себя ревнивым. Вдруг кто-то захочет заполучить моего красивого мужа себе?! — Смущаешь, — Пулеметчику пришлось собраться со всеми своими силами, чтобы подавить улыбку, но он не справился с этим. Такой простой комплимент согрел ему душу, даже если он чувствовал себя несколько скованно в непривычной одежде. — Не переживайте, доктор. Кому-то кроме вас я живым не дамся, — добавил здоровяк с ноткой юмора. — А мёртвым ты мне самому нужен! — выпалил доктор, с привычным ему чёрным юмором.       Хэви будто пропустил эти слова мимо ушей. Его тревожила мысль, что он как-то слишком на виду в этих джинсах. Как если бы он только в белье и был. Ещё и смотрятся они нелепо. Будто бы старик пытается быть модным и молодёжным. Стыд какой. Ещё и недостатки фигуры подчёркнуты: ноги выглядят как спички по сравнению с огромным выпирающим животом. Лучше бы клоуном вырядился, и то не так стыдно бы было. Хорошо, что никто не смотрит, кроме доктора, которому, похоже, всё нравится. Медик заметил настроение возлюбленного, надулся и мягко шлёпнул его по плечу. — Не сутулься! — строго отчитал его Герберт. — Да, извини, — угрюмо пробормотал Хэви под нос и тут же выпрямился. — Больше радости, Миша! — произнёс доктор, пытаясь ободрить любимого, а затем напомнил с гордостью, — Я выбрал тебе подарок! Разве ты не счастлив? — Спасибо тебе большое, — то, как Людвиг гордился собой за то, что сделал подарок, повеселило Мишу, поэтому он с благодарностью погладил жениха по голове. — Не переживай. Дело не в подарке. Просто мне ничего не идёт. Я в этих джинсах как леденец на палочке. — Хм… Сейчас мы это исправим! — доктор, кажется, загорелся энтузиазмом, и прошёлся по магазину ещё раз.       Спустя пару минут поисков он притащил кожаную куртку, накинул её на плечи Михаила и с гордостью приподнял голову, расплывшись в улыбке. — Так я похож на русскую мафию, — пробормотал Михаил ещё более загробным голосом, чем до этого. — А что в этом плохого? — Медик спросил с ноткой кокетства, опираясь на его плечо. Ему нравился этот грозный образ. В этом было что-то особенное. — Гер, я, конечно, знаю, что у тебя слабость к плохим парням, но… — мужчина печально вздыхает и жестами пытается выразить такие сложные и тяжелые чувства. — Это совсем не я. Я, может, и выгляжу громилой… — он повернулся жениху и произнёс вполголоса с горечью. — А душа у меня нежная. Как цветок.       Но не увидев никакого эмоционального отклика со стороны Людвига, Миша снова вздохнул, махнул рукой и присел на пуфик, кручиниться. Доктор был в полной растерянности, не зная, как ему и помочь, поэтому осторожно пристроился рядом и утешающе похлопал любимого по плечу. — Я думаю, стоит признать… — произнёс Хэви меланхолично, оперевшись локтями на колени. — Свои лучшие годы я уже… Эх… Упустил. Теперь мне только в гроб ложиться. — Миша… — вздохнул Медик с ноткой раздражения. Эти его комплексы начинают доку недоедать. — Я понимаю, что ты чувствуешь… — он сделал паузу, а затем понял, что не может продолжить фразу, потому что она на самом деле не была искренней. — Нет, не так. Я понятия не имею, что ты чувствуешь и как тебе помочь! Я с таким сам не сталкивался! — Потому что ты, в отличие от меня, симпатичный… — тихо возразил Миша, депрессивно покачивая головой. — Я тебя сейчас ударю, — бормочет мистер Людвиг сквозь зубы. Может, это был не лучший способ решить проблему, но, по крайней мере, он был честен. — Ты очень привлекателен по моему нескромному мнению, просто из-за своих комплексов ты не замечаешь свои рабочие стороны. Скажу больше! В моих глазах у тебя все стороны рабочие! Ты сказал, что я должен хвалить тебя чаще, и я свою часть сделки выполнил. Но тебе тоже нужно поработать, чтобы поверить в себя. Как говорится, если пациент хочет жить, то медицина бессильна.       Хэви бросил задумчивый взгляд на любимого. Как бы это ни было больно признавать, доктор прав. Никто не решит проблемы Миши вместо него самого и никто лучше не знает, что он за человек, чем он сам. Мужчина стыдливо отводит взгляд, понимая, что просто переложил ответственность за свою идентичность на другого человека, и когда результат закономерно не совпал с его ожиданиями, ещё и недоволен остался. Пока Пулемётчик мысленно ругал себя, что причинил неудобство возлюбленному, он краем глаза заметил то, что так долго искал. Вещь, которая идеально отражала его. — Погоди-ка, любимый… — пробормотал Михаил заинтересованно, похлопав Герберта по плечу и отошёл от него, чтобы рассмотреть эту вещь получше.       Тёмно-синий свитер в голубой и белый ромб мелкой вязки в V-образным вырезом. Просто, понятно, лаконично. Только воротничка красивого не хватает. Хэви проходит по рядам и подбирает рубашку своего размера. Сочетается идеально. Выглядит по-домашнему уютно, но в то же время немного прилизанно. И какие-нибудь классические брюки не помешали бы. И туфли мужские красивые. Ой, а с очками как будет сочетаться… На душе Михаилу стало радостно — он думал, что не разбирается в одежде, но вот он сам составил образ, который ему был по душе. — Люд, подойди сюда! — радостно крикнул Хэви через весь зал, и когда доктор подошёл, он с гордостью продемонстрировал ему находку. — Взгляни, какая прелесть.       Медик поправляет очки педантично, прищуривается, наклоняется чуть вперёд, чтобы рассмотреть одежду получше и кривится от отвращения. — Он же уродский! — драматично выпалил немец, словно жених оскорбил его чувство прекрасного своим выбором. — Сам ты уродский! — обиженно рявкнул Миша и рассмотрел выбранную вещь снова, чтобы убедиться в своей правоте. — А свитер милый. Я его примерю. — Развлекайся, — устало вздохнул Герберт, а затем добавил ем вслед, — И не говори, что я не предупреждал!       Но Миша уже увлёкся и его не слушал. Он собрал примерный образ, как он его себе представлял. Интеллигент, ничего не скажешь. Ну жених. Хэви впервые смотрел на себя в зеркало и по-настоящему любил себя. Он и не подозревал, что он такой симпатичный. Здоровяк выходит из примерочной и с гордо поднятой головой красуется перед возлюбленным. — Ты похож на маменькиного сыночка, — пробормотал док, явно не впечатлённый. — Да, это я и есть, — Хэви довольно кивнул. — На заучку из фильмов про старшую школу. — Да, это тоже я. — На библиотекаря. — Да где ты таких красивых библиотекарей видел?! — Пулемётчик рассмеялся и показал рукой на зеркало, словно Герберт не видел очевидного.       Людвиг рефлекторно повернул голову туда, куда показывал его жених, и увидел в отражении, как у Миши горят глаза, как он счастлив в этом образе, поэтому махнул рукой и бросил в ответ ворчливо: — Ach, egal! Лишь бы ты улыбался!       Медик оплатил эту покупку, даже если не был слишком доволен выбором. Главное, что Мише нравится, а значит, и Герберт счастлив. Конечно, желание баловать любимого было продиктовано эгоистичным желанием самоутвердиться, а именно радовать жениха — это лишь побочный эффект, но какая разница, если в конечном итоге все остаются довольны? Герберт гордится своей платежеспособностью и думает о том, какой же он классный муж, а Миша чувствует себя любимым. Все в плюсе.       Они вышли из магазина. Надо сказать, с неплохим уловом. Раздражение Людвига всё больше и больше угасало, когда он видел любимого таким довольным и гордым. — Будь таким почаще, — попросил доктор с нежностью и прижался к возлюбленному, вдыхая запах любимого одеколона. — Мне нравится быть твоим спасителем. Обращаться с тобой как с королём, — он хватает его руку и целует его пальцы. — Ты это заслужил, в конце концов. — Я так не думаю. Но спорить с тобой не буду, — Михаил всё ещё не чувствовал себя достойным всех этих подарков, однако, решил порадовать любимого, зная, как он обожает власть. Он наклонился к его уху и прошептал, — Муж приказал, а я подчиняюсь.       Медик сдавленно посмеялся, как школьник, услышавший неприличную шутку. Было непривычно видеть Хэви таким, но всё равно очень приятно. Сам Миша сгорал от стыда каждую секунду этого спектакля, но не мог отрицать, что он своим положением более чем доволен. — Итак, куда ты хочешь пойти для того, чтобы пообедать? — спросил Людвиг, получая максимум удовольствия от их маленькой ролевой игры. — Ой, ну не знаю… Дома есть еда… — пробормотал Михаил, по привычке выдав тот ответ, который он бы озвучил скорее всего. Он пытался изменить себя, но всё-таки периодически в его словах проскальзывали установки, которые уже плотно в нём укоренились. Как, например, идея о том, что баловать себя — это плохо.       Такой ответ доктора не устроил: ему было важно сделать это свидание особенным, потому что он сам так чувствовал себя ценнее. Как Хэви может вообще думать о какой-то домашней еде, когда он, сам Герберт Людвиг, предлагает ему оплатить ужин в шикарном ресторане? Док с досадой закусил губу и дал любимому отрезвляющую пощёчину. Хэви слегка вздрогнул от неожиданности и потёр щёку озадаченно. — Неправильный ответ, — прошипел Герберт немного раздражённо, взглянув на жениха из-под нахмурившихся бровей, и взял его за ворот, дабы наклонить к себе по ближе, высказать ему всё что он думает, глядя в глаза. — Если я приглашаю тебя в ресторан, выбери самый лучший. Я могу себе позволить это, ясно? И ты тоже можешь. Избавься от этого нищенского мышления, ради Бога! — Ох, ладно, извини… Не хотел обижать, — Миша растерянно извинился и стал думать, тщательно выбирая, чего бы такого шикарного ему бы хотелось, а затем внезапно даже для самого себя заявил, — А знаешь что? Я хочу суши. Они же почти как азиатский сэндвич. Рис вместо хлеба и какая-то поебота посередине…       Медик был удивлён этим выбором, но поддержал его, весело усмехнувшись. — Пельмени тогда тоже своего рода сэндвич — тесто и какая-то поебаота посередине, — он попытался повторить новое для себя слово, но получилось не очень удачно. — Хм. Точно. Какой ты всё-таки умный у меня, — под смущённый смех доктора, Хэви приобнял его за плечи и нежно поцеловал в лоб. — Хе-хе… А ты стал смелее. Люди же смотрят, — напомнил Медик игриво, ожидая любимого засмущать, но тот не растерялся. — Пусть смотрят, — вздохнул он нежно, любуясь своим будущем мужем. — Я сам себе завидую, если честно. Пусть и они тоже завидуют, что у меня свидание с лучшим доктором на Земле. — Хм, — Людвиг прищурился с подозрением и шутливо произнёс с ноткой наигранной и доведённой до абсурда ревности, — А когда это ты успел повстречаться со всеми докторами на Земле, чтобы из них выбрать лучшим меня? М, шалашовка?       Михаил шумно расхохотался. Шутка показалась ему смешной сразу на нескольких уровнях. Он не ожидал услышать это от такого прилизанного и интеллигентного человека, как мистер Людвиг. Что более удивительно, Медик высмеивает свою склонность к ревности и, кажется, пытается быть самоироничным, что говорит о том, что он подвергает свою личность критическому анализу, против обыкновения. Помимо всего прочего, он высмеивает склонность Миши всем угодить и быть хорошим парнем в глазах всех окружающих. Герберт просто с помощью шутливого комментария продемонстрировал свою позицию: «Невозможно всем нравиться, даже если ты скажешь невинное, придёт кто-то, кто истолкует всё неправильно, и вот ты уже плохой». Пулемётчик ощутил ещё большую гордость за своего жениха, ведь он явно работает над собой и настолько умён, что аж завидно становится. На его фоне Миша даже иногда чувствовал себя каким-то уж совсем посредственным, несмотря на то, что он склонен анализировать свои поступки ничуть ни меньше, а может и больше. То и дело Макарову казалось, что он думать-то думает, но фактически ничего не делает, никак не развивается и остаётся статичным. У него часто есть сомнения, какое решение принять, чтобы и себе сделать хорошо, и окружающих устраивать. Иногда Пулемётчик ощущал, что на своём жизненном пути он либо завернул куда-то не туда, либо стоит на месте, либо вовсе вернулся назад, и это его беспокоит. Вот Медик всегда действует уверенно и прёт напролом, и у него всегда всё получается. Даже если нет, он не опустит руки и продолжит пытаться, и снова, и снова, и снова… — Ты в порядке? — голос Медика разбудил Хэви от размышлений в очередной раз. — Ты какой-то тихий.       Михаил осмотрелся. Он так крепко задумался, что пропустил момент, когда они зашли в ресторан и сели за столик. Тревога была настолько сильной, что на несколько минут он полностью выпал из реальности. — Ой… Снова задумался, извини, — Пулемётчику стало неловко: это их свидание, а он всё это время шёл рядом и молчал.       Доктор поставил локти на стол, сделал мостик из рук и опёрся на него подбородком. — Ну давай, рассказывай, — вздохнул он с натянутой улыбкой. Ему было очень тяжело не быть едким от этого потока самобичевания, но всё-таки он старался сдерживаться. — А что говорить? Хуй? — спросил Миша в растерянности. Он не знал, с чего ему начать, и не знал, зачем повторять то, что они уже обсудили. Только доктора злить.       Хэви уже знал, чем это закончится. Он скажет, что чувствует себя посредственным, Герберт скажет ему, что это не так, сделает парочку паршивых комплиментов, в которые Миша не поверит, и продолжит себя считать ничтожеством, а потом через некоторое время этот разговор повторится, и снова, и снова, и снова… — Миша! Опять ты за своё! — ворчит Герберт раздражённо. — Это приличное место, следи за языком. — А кто говорит, что у меня рот неприличный? — мужчина пытается отшутиться, тихо посмеиваясь, но улыбка быстро испаряется с его лица, он опускает взгляд и начинает меланхолично рассуждать вслух. — Не знаю. Просто, наверное, устал от того, что родные меня видят только маменькиным сыночком, хорошим мальчиком, прилежным учеником. Конечно, я такой и есть, но иногда мне хочется от всего этого сбежать и освободиться. Иногда хочется сделать что-то «нехорошее», — он пальцами изобразил кавычки, — Я привык думать о себе так, как окружающие обо мне думают. В команде обо мне думают, что я туповатый большой парень с крутой пушкой. Возможно, это тоже верно. Однако, есть чувство, что не хватает чего-то ещё. Моих собственных мыслей о том, кто я такой. — Понятно. На тебя давят чужие ожидания, — подытожил мистер Людвиг, на самом деле, испытав облегчение от того, что Миша не скатился в самобичевание. — Да. И я пытаюсь в кои-то веки разрушить эти ожидания, — добавил Хэви и продолжил несколько удручённо. — Но это порой очень тяжело. Самое «плохое», что я сделал за всё это время, это начал ругаться чуть чаще. — Не забывай, — доктор хитро улыбнулся, покачав пальцем перед ним. — Ты ещё целуешь мужчину, а в обществе, в котором ты вырос, это не просто «плохо», это преступно. И тем не менее, ты начал целовать меня, даже прилюдно. А что ты делаешь со мной в постели, ух…! — Ой, перестань! — Михаил отмахивается и пытается отойти от темы, чувствуя, как стыд накатывает на него. — Я до сих пор этим не горжусь… Ругнуться чуть-чуть — это одно, а тут такое… — А за меня тебе тоже стыдно? — уточнил Медик язвительно. — Не-е-ет, я тобой восхищаюсь, — Пулемётчик ответил искреннее, без доли фальши. — Тебе, кажется, вообще всё равно, что другие подумают. У меня даже не было возможности не думать о других. У меня сёстры, а я старший, я несу за них ответственность и должен подавать им хороший пример. — Не хороший, а удобный, — поправил Людвиг с надменной усмешкой. — Удобного человека легко любить, ведь он старается всем угодить, а хороший человек может не всем нравиться, — он остановился, чуть наклонил голову, разглядывая Мишу, а затем добавил разочарованно, — Ну свитер уродливый, конечно. — Ничего, у тебя будет потом возможность его снять, — Миша опустил взгляд в меню, а затем застенчиво улыбнулся и бросил на жениха мимолётный взгляд. Он попытался флиртовать, но явно чувствовал себя всё ещё не очень уверенно. — Ха-ха-ха! Отличный компромисс! — доктор рассмеялся так громко, что девушка за соседним столиком обернулась на него, чтобы посмотреть с осуждением, но он, кажется, даже не заметил этого. — Потише, пожалуйста, — пробормотал Миша вполголоса, надев очки для чтения. Без них читать меню просто невозможно. — Ты сам сказал, что мы в приличном месте. — О, ja, Entschuldigung, — Герберт извинился сквозь смешок, только чтобы сделать вид, что ему неловко, и тоже стал изучать меню. — …Господи, напридумывали дайконов всяких, — проворчал Хэви под нос, чувствуя себя дезориентированым в непривычном меню. — Ещё и сяки маки какие-то… Ужас.       Медик трясётся от сдержанного смеха, умиляясь простодушию жениха. Сразу понятно, что единственный ресторан, где Миша был — заводская столовая, где котлетки с пюрешкой по талончику выдают, поэтому его так легко впечатлить. Это доктору на руку.       К ним подошла молоденькая официантка, чтобы принять заказ. Хэви занервничал, так как ещё не успел разобраться в меню. Ему было неловко признаться, что он такой медлительный, и просить совета у официантки было неуютно, несмотря на то, что это её работа. Наверное, стоит сказать, чтобы она подошла попозже? Нет, выбор Михаила, очевидно, начать делать заказ на ходу и довести себя до панической атаки. Медик справился с выбором минуты за две, а Хэви чувствовал себя заблудившимся в трёх соснах. — А вы что будете? — спросила девушка с заметной усталостью в голосе. Синяки под её глазами ярко подчёркивали бегущую строку в глазах: «Добейте меня». — Эм, а, сейчас, минутку… — пробормотал Миша, чувствуя, как резко подскочило давление, когда к нему обратились с вопросом. — А этот напиток на молоке? — Да, но можно заменить на растительное, в ассортименте есть кокосовое, миндальное и соевое, — официантка спокойно озвучила уже отточенную и заученную фразу. — О Господи, подождите, голова идёт кругом… — Пулемётчик напряжённо массирует висок, нервничая ещё сильнее. Было бы банановое молоко, он бы выбрал его, но, видимо, придётся выбрать что-то другое. — Можно тогда какой-нибудь лимонад? — Какой? У нас есть «Голубое небо», «Саванна», «Секс на пляже», «Пина Колада», «Чёрный властелин», «Сонная муха», «СякиМаки», «Рамунэ», Pepsi, Fanta… — естественно, первым делом она перечислила те напитки, что были подороже, авось, на нервах он из дорогих что-то выберет. — Pepsi! Пусть будет Pepsi… — выпалил Миша почти в отчаянии, ощущая, как он действует ей на нервы своей нерешительностью.       Доктор наблюдал за всем этим взаимодействием со смесью веселья и беспокойства. Он видел, как некомфортно себя чувствует Хэви в этой ситуации, и он хотел вмешаться и помочь, но в то же время он хотел посмотреть, к чему это приведёт. Медик пока воздержался от вмешательства, вместо этого он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и молча наблюдал за разворачивающейся сценой, стараясь подавить смешок. — А что ещё за «фугу»? — уточнил Пулемётчик, нахмурившись в непонимании. Его сердце сжалось, когда в ответ последовал раздражённый вздох со стороны девушки, а глаза её закатились так сильно, что она, наверное, могла увидеть собственный мозг. — Ну, это такая ядовитая рыба. Её можно есть только в небольших количествах, потому что она может быть опасна, даже смертельно. Это подходит тем, кто любит пощекотать нервы, — она объяснила немного небрежным тоном, словно думала, что тот, кто не знает, что такое фугу, просто деревенщина. — Господи… — Хэви ахнул в ужасе, вытерев испарину со лба, и нервно пробормотал. — Что только люди не едят… — Мужчина, — официантка вздохнула с открытым раздражением, явно не настроенная на светские беседы. Похоже, она окончательно потеряла терпение. — Вас много, а я одна! Вы можете побыстрее определиться? Здесь есть ещё другие посетители, кроме вас! — Да, извините… — Михаил извинился, чувствуя себя ещё хуже. Ему нужно поскорее определиться с выбором, но его отвлекают мысли о том, какой он тупой, какой он тормоз и что он ничего не может сделать нормально, даже выбрать, что он будет есть сегодня. Он не воспринял хамство в свой адрес как нечто ненормальное, а наоборот, посчитал это естественной реакцией на его медлительность.       Ответ Миши, конечно, Медика возмутил. Как так, большой крутой парень робеет и пресмыкается перед какой-то дистрофичной студенткой? Уму непостижимо. При этом доктор прекрасно понимал, что Хэви не виноват. Его просто так воспитали, и врач по себе знает, как нелегко бывает себя переделать и отказаться от всего, во что ты верил. И хоть такая бесхребетность его раздражала, Медик относился к возлюбленному снисходительно. Помимо этого, они были почти женаты, поэтому Герберт ощущал, что Миша — это почти его собственность, это важная часть его жизни, чуть ли не продолжение него самого. Поэтому, если кто-то против Миши, то и против него тоже. Это вызвало в докторе такой уровень возмущения, что, не будь он джентльменом, врезал бы этой официантке прямо здесь и сейчас. Он наклонился вперед в своем кресле, его голос был полон строгой власти. — Достаточно, — мистер Людвиг бросил на официантку холодный и пронзительный взгляд. — Вы не будете разговаривать с ним в таком тоне. Он — платежеспособный клиент, и вы должны относиться к нему с уважением. — Молодой человек. Не указывайте мне, как делать мою работу, — шипит официантка, защищаясь. — Если вы не готовы сделать заказ, так и скажите. Остальные клиенты такие же платежеспособные, как и вы, между прочим.       Хэви благодарен, что Медик тянет время и так защищает его, но в то же время он чувствует себя неловко и обеспокоен, что его защищающий жених может сказать лишнее, потому что Герберт не терпит грубости и не стесняется в выражениях. Эти переживания вызвали у Михаила небольшой тремор в конечностях, заставляя его нервно барабанить пальцами по столу. Как будто под его пальцами было пианино, а не стол.       Доктор не отступил. Его голос был холоден как сталь, глаза сверкали яростью. — Я скажу вам все, что мне, черт возьми, угодно, а вы выслушаете. Этот человек встревожен, ему трудно принимать решения, и вы ему не помогаете. Он — клиент, которому нужна помощь, а не я, — он видел, что Пулеметчик становится все более беспокойным, и осторожно положил свою руку на дрожащие руки мужчины, пытаясь успокоить и подбодрить его. Чем больше его возлюбленный тревожился, тем больше Медик выходил из себя и чувствовал, что обязан его защитить. — Молодой человек! Я официантка, а не психолог! — она наклонилась немного ближе, пытаясь надавить на него. — Моя работа — принять ваш заказ, принести его вам и убрать за вами, а не нянчиться с каждым клиентом по отдельности. Вы представьте, если я каждого такого нерешительного буду за ручку вести. Я же буду так до ночи вас обслуживать!       Лицо доктора покраснело от злости. Его терпение было на исходе. Он медленно снял очки, осторожно опустил на стол с белоснежной скатертью и посмотрел на официантку стальным взглядом. — О, я прекрасно знаю твою работу, Dame, — сказал он, и его голос сочился сарказмом. — Но часть твоей работы — вежливость, о которой ты, кажется, забыла. Я больше не потерплю такого обращения с моим женихом. Если ты не можешь проявить элементарные приличия, то, возможно, ты не на той работе. А может быть, мне даже придётся принять меры, чтобы ты сменила работу. — Вы будете заказывать или нет? — она устало фыркнула, не желая продолжать эту дискуссию. Ещё какая-то грязь из-под ногтей будет указывать ей, как себя вести, тьфу.       Хэви сжал руку доктора крепче. Он чувствовал себя защищённым рядом с ним, но также этот жест был своеобразным напоминанием, чтобы доктор не был слишком жёстким, однако, Медик этот сигнал не уловил, а только сжал его руку в ответ, послал ему воздушный поцелуй и только убедился в том, что он всё делает правильно. Этот маленький жест вызвал в нём чувство собственничества, а следовательно, заставил его защищать жениха ещё сильнее. — Я начинаю сомневаться в твоем интеллекте, дорогуша. Или, может быть, в твоем слухе? — он приподнял бровь, на его губах заиграла холодная улыбка. — Мы сделаем заказ, когда будем готовы. А вообще, позовите менеджера или принесите книгу жалоб. Это уровень обслуживания второсортной забегаловки, а не приличного ресторана. Вы не просто недостойны чаевых, я добьюсь того, чтобы вашу зарплату урезали до минимума. Что же вы стоите?! Менеджера, немедленно! — Да, сэр, — официантка процедила сквозь зубы и ушла прочь.       Пулемётчик вздохнул с облегчением, проводив девушку взглядом. Он поднял взгляд на доктора, и его сердце сжималось от того, что ему сейчас придётся сказать. Хэви, конечно, была приятна такая защита, но он всё же считал, что Медик перегнул палку. — Да уж. Жёстко ты с ней, — пробормотал мужчина с ноткой сожаления. Он бы не хотел, чтобы всё дошло до конфликта.       Доктор вздохнул с облегчением, его гнев медленно утих. Он снова посмотрел на любимого, слегка нахмурившись. — Возможно, так оно и было, — признал он со вздохом, надевая очки обратно. — Но ее поведение по отношению к тебе было неприемлемым. Она была грубой, нетерпеливой и снисходительной. Эта курица заслуживала того, чтобы ее поставили на место, — Герберт протянул руку и нежно коснулся щеки Михаила, выражение его лица смягчилось. — С тобой все в порядке? — Не знаю, — ответил Миша с ноткой сожаления, положив руку на его руку. Нагрубил не он, а стыдно всё равно ему. — Я просто не хотел, чтобы всё переросло в скандал. Возможно, если бы ты был помягче, она бы и не была такой грубой в ответ. Я полагаю, она просто защищалась. Может, если она долго клиента обслуживает, ей премию урезают, поэтому она так на меня злилась. Ты же знаешь, как подобные заведения пекутся о максимальной прибыли? Бизнес есть бизнес, жестокий и беспощадный. — Mein Lieben, ты слишком добрый и понимающий. Ты всегда ищешь лучшее в людях, даже в тех, кто этого не заслуживает. Я ценю твое сострадание, но тебе не нужно оправдывать грубость, — он глубоко вздохнул, его большой палец нежно погладил щеку мужчины. Медик был непреклонен в том, что поступал правильно. — Она вела себя неподобающе. Нет никаких оправданий тому, чтобы обращаться с клиентом так, как она обращалась с тобой. — Полно тебе, Герберт, — Михаил нежно гладит его по руке, успокаивая его злость, и снова смотрит в меню. — Она же ещё ребёнок, будь снисходительнее. Сколько ей лет на вид? 16? Мы должны быть мудрее.       Выражение лица Медика смягчилось, когда Пулеметчик попытался успокоить его гнев. Прикосновение любимого возымело желаемый эффект. Он посмотрел в глаза мужчины и слегка вздохнул. — Ты слишком всепрощающий, mein Lieben. Но ты прав. Она выглядит молодо. Наверное, только что начала свою работу. Но это её не оправдывает! — он слегка хлопнул по столу, дабы выразить негодование. — Возможно, я был с ней немного строже, чем нужно. Я извинюсь позже. Но только если она сначала извинится! — А ты неисправимо упрям, — Хэви покачал головой и вздохнул с ноткой привязанности, теребя его пальцы с нежностью. — Вы, немцы, все такие прямолинейные или это только ты так отличился? — О, ты меня так хорошо знаешь. И да, многие немцы известны своей прямотой. Возможно, я немного более прямолинеен, но я просто так устроен, — Медик лукаво улыбнулся, продолжая нежно держать свою руку в хватке возлюбленного. — Ты ведь не хочешь, чтобы я был другим, не так ли?       Хэви нервно прикусил губу. С одной стороны, он не хотел его обидеть и испортить свидание ещё больше, чем оно уже было испорчено, но с другой стороны, промолчать тоже было бы неправильно. — Честно сказать, я был бы тебе очень благодарен, если бы ты иногда был бы… Деликатнее, — Миша не привык говорить такие вещи в лицо, особенно тем, кого любит, но он переживал о том, во что эта защита может вылиться позже, если это не усмирить. — Мне приятно быть под твоей защитой, но тебе необязательно защищать меня так уж отчаянно. Это просто маленькая девочка. Она меня не укусит, в конце концов.       Медик резко похолодел, не найдя поддержки. — Говори, конечно, что хочешь, — он резко отдёрнул руку. — Но я считаю, что поступил правильно. Ты привык не возмущаться, чтобы не доставить никому дискомфорт, но иногда ради хорошей жизни возмущаться необходимо! А то, что кто-то маленький, грубость не оправдывает. Даже наоборот, она должна была отнестись к нам с ещё большим почтением, потому что мы старше. Почему я должен нянчиться с чужими детьми? Если её так плохо воспитали, то это не моя проблема. Надавать подзатыльников — и будет порядок! — Что-то я не припомню, чтобы подзатыльники как-то положительно сказывались на твоём воспитании, — возразил Хэви невозмутимо, не поднимая взгляд. Он старался высказать свою позицию максимально нейтрально, чтобы не задеть чувства любимого. — Ach, как ты можешь сметь?! — ахнул Герберт оскорблённо, драматично положив руку на сердце. — Если у тебя есть претензии к моему воспитанию, все вопросы zur meinen Mutti! — Претензий нет, просто говорю, как есть. Подзатыльники — неэффективный способ воспитания. Точка, — Миша скрестил руки на груди и откинулся в кресле, ответив спокойно и твёрдо, и он явно не хотел, чтобы возлюбленный воспринял его слова на свой счёт. — Иногда это необходимо, чтобы продемонстрировать авторитет, — деловито возразил Людвиг, оперевшись локтем на спинку стула. — Бить детей — это плохо, но если это исчадие ада вообще берегов не видит, то никакие воспитательные беседы на него не подействуют! Только кожаный офицерский ремень!       Их прервал фальшивый кашель. Хэви повернулся на звук. Перед их столиком стоял дедушка с натянутой зубастой улыбкой от уха до уха. Ему было около 80 лет на вид, но он был в отличной физической форме. Даже все его зубы были в идеальном состоянии, одет он дорого, волосы прилизаны. — Здравствуйте, — весело поздоровался дедушка, непрерывно массируя обе свои ладони. — Я управляющий этого заведения. Что у вас случилось-с?       Доктор обратил внимание на дедушку, выражение его лица стало немного настороженным. Он изучал мужчину некоторое время, отмечая его веселое поведение и физическую форму. — Добрый вечер, — вежливо ответил он, хотя в его голосе звучала нотка строгости. —Дело в том, ваша официантка была невероятно груба с моим женихом, — и, дабы продемонстрировать принадлежность этого мужчины себе, Медик твёрдо взял жениха за руку, вызвав у него заметную неловкость.       Дедуля был явно шокирован, услышав, как ему показалось, мужской голос и заметив, что за тем же столом сидит еще один мужчина, и его называют «женихом». — Секунду-с, — он достал из футляра очки, надел их, прищурился и более отчётливо разглядел двух мужчин. Он был искренне тронут и начал ласково щебетать. — О, и правда! Один мальчик, другой мальчик! Вы на свидании? Какая прелесть! Простите меня, ради Бога, за недоразумение! Это моя внучка, она еще маленькая, только начинает! Может, скидка в 10% от стоимости заказа сгладит ситуацию?       Сердце Михаила растаяло от такого простодушия и искренности в словах пожилого мужчины. Даже на душе стало как-то тело. Ему не надо никаких скидок, уже искренние извинения заставили его выдохнуть с облегчением и почувствовать себя лучше.       Однако на лице Медика блеснула злорадная ухмылка. Ещё бы, ему буквально весь вечер испортили из-за этой тупой малолетки, а он в ответ получает какую-то жалкую скидку и извинения даже не от самой этой официантки, а от её старика, ещё и не на коленях. Разумеется, Герберту захочется отыграться, тем более, перед ним такая уязвимая жертва для манипуляций. Его плохо обслужили, получается, дед обязан ему, этим надо пользоваться. — Хм, — доктор задумчиво потёр подбородок, словно размышляет над предложением, но на самом деле уже знал, что 10% — это очень мало, и он с этим мириться не намерен, — Согласен на 25%! — он вытянул ноги под столом и вальяжно откинулся на стуле, всем своим существом намекая, что он тут босс. — Хо-хо-хо! А у вас, я смотрю, губа не дура, мальчик мой, — дедушка только рассмеялся ему в лицо. Он уже привык к подобным «попрошайкам», так что даже не воспринял его намерения всерьёз. — 25% и ни процентом меньше! — настоял Герберт с садистской ухмылкой. — В противном случае, здесь окажутся санинспекция, налоговая, прокуратура… И я добьюсь того, что репутация вашей забегаловки упадёт в минус. Даже если они ничего не найдут, это будет грандиозный скандал… — Неужели вы это сделаете? — испуганно вопросил дедушка, сжавшись от дискомфорта, но не колебался долго. — Ладно-ладно, договорились… — Приятно иметь с вами дело! — Медик резко переключился на другую свою личность и нежно прощебетал в ответ.       Стоило владельцу отойти, Миша покосился на своего жениха с осуждением. Если до этого он ещё сомневался, переборщил ли Людвиг или нет, то теперь он был уверен — это перебор. Единственное, в чём Хэви сомневался — стоит ли высказать своё мнение на этот счёт теперь? Вряд ли Герберт его послушает и как-то изменится. Скорее разозлится, ещё и обидится, не дай Бог. — Ну тут уж ты перегнул, — пробурчал здоровяк с разочарованием. — Дед-то тебе что сделал? — А чтоб неповадно было, — Герберт садистски усмехнулся. — Он — опекун этой наглой леди. Мог бы немного получше поработать над её воспитанием. Пусть теперь пожинает плоды своей бесхребетности.       Миша слегка съёжился от холодного тона и резких слов доктора. Он знал, что его жених упрям, но его все равно поразила такая бессердечность. Вроде бы Медик научился идти на компромисс и всё было хорошо, но его словно подменили. — Я понимаю твое разочарование, Док, — сказал он мягким, но укоризненным тоном. — Но это не значит, что мы должны опускаться до уровня тех, кто плохо с нами обращается. Око за око, и весь мир ослепнет, понимаешь? — Да ладно, Миша. От 25% скидки ещё никто не обеднел, — возразил он настойчиво, скрестив руки на груди и демонстративно закатив глаза. — Я ценю твою… Эм, доброту! — Медик тут же натянул наигранную зубастую улыбку. — Но нельзя же быть настолько всепрощающим! Иначе все будут обращаться с тобой как с дерьмом, дорогой. Я ведь не всегда буду рядом, чтобы защитить тебя. — Я ценю твою заботу, — ответил Хэви, чувствуя смесь раздражения и умиления от упрямства доктора, — и понимаю, что ты имеешь в виду. Я не говорю, что мы должны быть слабаками, но есть золотая середина между тем, чтобы быть слабаком и быть хулиганом. И для протокола, мне не нужна твоя защита. Я прекрасно справлюсь сам, знаешь ли.       В эту же секунду Медик опешил. Всё его нутро протестовало против того, что защита его возлюбленному не нужна. Они ведь обещали поддерживать друг друга, а теперь оказывается, что Мише это не нужно. Как ножом по сердцу. Если ему не нужна защита, то что ему вообще нужно, что Герберт в состоянии дать? Конечно, можно вспомнить слова Миши о том, что ему нравится его сумбурное поведение, собственничество и раскрепощённость. Это неплохо, наверное, но звучит как-то уж совсем несерьёзно. Хорошо, Миша жил в изоляции довольно долго, но теперь он свободен. Всё, принцесса не в башне, спасать её уже не нужно. Зачем Мише человек, который в три часа ночи позовёт его ловить бобров, если он и сам может себя развлечь как ему хочется? Например, завести нормальных друзей, а не психов, как он. Ревность заставляет Хэви чувствовать себя желанным. Но если он поднимет себе самооценку, то ему эта ревность не то что не нужна будет, она начнёт его раздражать. Пока самооценка Миши низкая, её поддерживает его собственнический доктор, который сражается за него из ревности. Будто бы Миша самородок какой-то, единственный в своём роде. Но если Михаил станет увереннее в себе, ему просто не нужно будет самоутверждаться за счёт другого человека. Кроме того, он может начать догадываться, что переживания Медика тоже идут из неуверенности. Неуверенность — это слабость, а слабых никто не любит. Так Герберт рассуждал у себя в голове, всё больше и больше накручивая себя. Да и раскрепоститься Пулемётчик тоже может сам. Из-за этого он скажет то, что доктор боялся услышать снова, спустя много лет: "Ты можешь нормально себя вести, адекватно? Только и можешь, что позорить меня". Невесело как-то получается: если Хэви сам в состоянии закрыть свои потребности, то Медик ему в принципе не нужен. Мистер Людвиг больше всего ненавидит, когда его усилия обесценивают. Он хочет быть любимым, хочет быть признанным, хочет, чтобы ему поклонялись, но его эго буквально растоптали одной фразой. Это настолько больно услышать от любимого человека, что он едва сдерживал себя от того, чтобы просто встать и уйти. — Да я… Да ты… — Герберт начал заикаться и сжал кулак так, что он аж затрясся, и выкрикнул в сердцах. — Да если бы я не вмешался, ты бы так и продолжил мямлить! Ты бы не справился без меня! Кому ты врёшь?! Без меня ты никто! Ты слишком бесхребетный, чтобы постоять за себя! Пулемётом махать ты горазд, а как на словах за себя постоять — всю работу делаю я! А я ведь мог промолчать! Я вообще мог бы не делать всё то, что я делаю для тебя! И после этого такая от тебя благодарность?! — Док, пожалуйста, успокойся, — умолял он тихим голосом, чувствуя смесь вины и уверенности. — Я не это имел в виду. Конечно, я ценю твою помощь и поддержку, но ты не можешь решить все проблемы, просто запугивая и манипулируя людьми. — Он взял дрожащий кулак доктора в свой и нежно держал его, пытаясь успокоить.       Манипуляция Людвига сработала лишь частично. Миша чувствовал, что не совсем верно подобрал слова, но он был уверен в своей правоте. И доктор тоже в глубине души понимал, что партнёр прав, однако, его чувство собственного достоинства было задето, и он проигнорировал взвешенный аргумент и выпалил на эмоциях первое, что пришло в голову: — Не называй меня «Док»! — Медик свободной рукой ударил по столу, раздражаясь только больше. — Я муж твой любимый, Герберт! — Конечно, мой дорогой, мой любимый Герберт, — Пулемётчик отвечает смиренно и как можно нежнее, вполголоса, поглаживая жениха по руке. Сначала нужно успокоить доктора, прежде чем он будет готов слушать. — Прости, мне стоило тебя поблагодарить. Спасибо, что стараешься ради меня.       Когда эти слова произнесли вслух, стало как-то полегче, поэтому доктор вздохнул с облегчением. Всё хорошо, его всё ещё любят и принимают, несмотря на небольшое разногласие. Хоть Михаил и обрёл некоторую независимость, он остаётся с ним, привязанный к нему невидимыми цепями. Медику хоть и плевать, что про него думают, жить без признания он не может. Все его операции, научные труды и попытки чего-то достичь не имели бы никакого смысла, если бы у него не было пациентов, издательств и людей, которые могут ему рукоплескать за его достижения. Герберт не ощущает привязанность в привычном понимании, как Миша, но чувствует, что он просто не может быть один, поэтому мысль о том, что его в один прекрасный день перестанут принимать со всеми его причудами вызывала у него тревогу, и чтобы хоть как-то успокоиться, он отчаянно искал подтверждения, что всё осталось как прежде.       Медик припал губами к костяшкам возлюбленного, стал перебирать его пальцы и иногда целовать. Хэви вздохнул, понимая своего будущего мужа без слов. Он пригладил волосы немца осторожными движениями, чтобы хоть как-то его утешить. Хоть Михаилу и была примерно понятна причина тревоги, он не был до конца уверен, что доктор хотел бы услышать от него прямо сейчас. — Герберт. Ты мой любимый муж, но это не значит, что я не могу иногда заботиться о себе, — осторожно произнёс Миша, чувствуя, что любое слово может вновь разгневать его возлюбленного. — «Иногда», — обиженно передразнил Герберт, вырвал руку из Мишиной хватки и, скрестив руки на груди, надулся, словно ребёнок, чтобы заставить жениха чувствовать вину сильнее прежнего. — Но сейчас ты стерпел! Я защитил тебя, и благодарность из тебя нужно вытаскивать тисками! Если бы ты по-настоящему был мне благодарен, мне бы не пришлось давить на тебя, чтобы это услышать! Ты говоришь мне, что я воспринимаю тебя как должное! Ценю тебя недостаточно! Но правда в том, что ты делаешь то же самое, и даже не пытаешься услышать то, что я тебе говорю! Ты хочешь, чтобы я тоже что-то для тебя делал, и именно поэтому я устроил тебе это свидание, вот почему я за все плачу, вот почему я заступаюсь за тебя, когда ты сам не можешь! Тогда какого черта ты теперь говоришь, что тебе все это не нужно?! Зачем ты тогда настоял на том, чтобы выйти за меня замуж, если я тебе не нужен?! — он кричал; кричал, пока воздух в лёгких не закончится, но в конечном итоге у него начали слезиться глаза. Он высказал уже всё, что было у него на уме, и осталась только боль, которую нельзя было обличить в слова. Мужчина приподнял очки, стёр солёные капли с лица и отвернулся, дабы не пересекаться взглядом с человеком, что ранил его так сильно.       Хэви почувствовал укол боли от слезящихся глаз и расстроенного выражения лица доктора. Он не хотел обесценить старания возлюбленного своими словами, но уж получилось что получилось. Настойчивость Миши в том, что он не нуждается в защите, задела Герберта за живое. Пулемётчик знал, что у его партнёра собственническая и покровительственная натура, и его слова, вероятно, заставили его почувствовать себя недооцененным и ненужным. Михаил вздохнул, чувствуя тяжесть от того, что ему сложно бывает понимать любимого. Даже при том, что Миша единственный, кто способен его понять. Это так парадоксально: Медику плевать, что его называют психом, но если не сказать ему, что он молодец, он затаит на вас обиду лет эдак на 20. И на себя эти чувства переложить сложно, ведь Михаил просто привык, что его почти никогда никто не хвалит за то, что он, например, помыл посуду. А мог бы и не делать этого! Конечно, ему хочется иногда получать благодарность, но он не чувствует такой потребности, как Медик, мол, что ему должны в ноги падать за каждый его поступок. Михаил думал обо всём этом и часть его хотела сказать, чтобы Герберт повзрослел, наконец, ведь его никто не обязан благодарить за каждую мелочь, что он сделал. Но он этого не сказал. — Я… Я не это имел в виду, правда, — сказал он тихим, искренним тоном. — Ты мне нужен, Герберт. Я хочу стать твоим мужем, потому что люблю тебя, и я знаю, что ты тоже меня любишь.       Людвиг резко повернулся к жениху, чтобы бросить на него уничтожающий взгляд, нахмурился, строго скрестил руки на груди и демонстративно насупился, чтобы выразить всё разочарование, что было у него на душе. Не будь они в отношениях, он бы уже встал и ушёл. Даже не стал бы платить за ужин. Но они договорились, что не будут расставаться при малейшем конфликте, и сначала всё обсудят. Однако, слова у Медика закончились, и всё, что ему оставалось — донести эмоции с помощью мимики и жестов. Он не собирался больше ничего говорить, пока не получит желаемое, к тому же, сказать ему уже нечего. Доктор просто надеялся, что чем ярче он выразит свои чувства, тем больше усилий его партнёр приложит для того, чтобы заслужить прощение.       Принесли заказ: суши-сет, Pepsi для Миши и лимонад «Голубое небо» для Герберта. Немец взял свой напиток и просто начал пить, глядя куда-то в сторону. Со сладким напитком ждать извинений не так скучно. Да и от сахара док как-то смягчился. Словно глюкоза призвала ангела на его плече, который умолял своего подопечного: «Прости ты его. Он у тебя дурачок, он не со зла это сказал, и ты это знаешь». — Эй, — вполголоса окликнул его Хэви и нежно погладил по руке, попросив с той же осторожностью, что и ранее. Он не был уверен, док действительно так обижен или просто капризничает, чтобы привлечь внимание, поэтому приходилось говорить с ним так, будто по яичной скорлупе ходишь, — Да ладно тебе. Не дуйся так.       Людвиг отдёрнул руку, словно чужая рука была раскалённой. Этот ответ его радикально не устроил, а ангела на своём плече захотелось придушить. Да, Миша может быть каким угодно, но Герберт, в связи с этим, имеет право испытывать и выражать любые эмоции. Кто-то может сказать, что неправильно обижаться из-за ерунды, но кто решает, на что правильно обижаться, а на что нет? Главное — это не замалчивать свои чувства, не игнорировать собеседника в качестве «наказания», а обсудить всё в конструктивной форме. И Медик открыт к этому диалогу, а Пулемётчик пытается съехать с темы, отмахнуться от его эмоций и как-то замять конфликт, замести бардак под кровать. И это злит Герберта ещё больше. — Я бы не злился, если бы у меня не было на то причин, — фыркнул он, вздохнув, взял палочки и приступил к трапезе. — Я буду злиться на тебя до тех пор, пока не получу нормальную похвалу за свои старания. Если ты считаешь мои эмоции необоснованными, приведи аргументы, не позорься. А то позиция у тебя детская.       Михаил тяжело выдохнул через нос. Его задело это надменное отношение, но он в то же время понимал, почему его поведение вызвало именно такую реакцию. Пытаясь заслужить прощение возлюбленного, он устало вздохнул и спросил с ноткой раздражения: — Ладно-ладно… Как ты хочешь, чтобы я тебя похвалил, а? Ты хочешь, чтобы я сказал, что ты лучший муж на свете? Что я не могу жить без тебя? Что я благодарен за все, что ты для меня делаешь? — Да, именно это! Неужели это так сложно понять?! — Герберт запнулся на полуслове, так как в горле образовался комок, но он попытался запить его лимонадом. Несильно помогло, но это его не остановило от того, чтобы говорить, давя на чувство вины своим ядовитым сарказмом. — Но это неважно, не так ли? Гораздо важнее то, что ты можешь позаботиться о себе, верно? Отлично, ты это доказал. Теперь ты счастлив? — Чёрт… Нет, — тихо сказал Хэви, пытаясь сдержать эмоции и шлепнув себя по лбу. — Я… Извини, ладно? Я не хотел показаться таким… Пренебрежительным. Конечно, я благодарен за всё, что ты для меня делаешь… — И-и-и? — выжидающе протянул доктор, чуть наклонившись, в надежде услышать оду в свою честь, и нервно постукивая пальцами по столу. — И я… — здоровяк сглотнул, чувствуя тревогу от такого давления. — Я нуждаюсь в тебе, понимаешь? Я не всегда хочу полагаться на себя. Мне нравится, когда ты защищаешь меня, когда ты заботишься обо мне, когда ты… Ты лучший муж. Немного собственнический и чрезмерно опекающий, но лучший.       Это было уже ближе к тому, что хотел услышать мистер Людвиг, но этого было как-то мало, поэтому он садистски улыбнулся и предъявил новое требование, подперев голову под подбородком. — Ммм, что-то я тебе не верю. Не слышу благоговения в голосе. Скажи это искренне!       Наконец-то он улыбается. Хэви вздохнул с облегчением, полагая, что доктор уже злится не так сильно. — Хорошо-хорошо, — он усмехнулся ему в ответ, вновь взял за руку и посмотрел в глаза, а затем начал театрально декларировать, — Я очень тебя люблю. Никто и представить не может, насколько сильно. Если бы мне платили доллар за каждую мысль о тебе, я бы мог обеспечить сотни поколений вперёд. Я одержим тобой. Я не представляю свою жизнь без тебя, — после этой проникновенной речи Михаил поцеловал пальцы возлюбленного. — Ну вот, можешь же, когда хочешь, — доктор ядовито хихикнул, наслаждаясь подобными высокопарными речами, а затем снова наклонился чуть ближе и прошептал вполголоса. — Давай ещё.       Пока ничего не подозревающий Миша нахваливал его, Герберт оценивал, готов ли он простить любимого за такую похвалу или надо его ещё помучить. Очевидно, второй вариант казался ему привлекательнее. Из Миши добрые слова действительно приходилось вытаскивать силой, и это несомненно огорчало, поэтому теперь Медику была нужна не просто похвала, а поэма в его честь. Чтобы хоть как-то компенсировать негативные эмоции, которые он испытал накануне.       Пулемётчик же уже успокоился и воспринял это как их маленькую игру. Они просто флиртуют, как это обычно делают парочки на свидании. Наконец-то всё хорошо, так, как и должно быть. — Мой дорогой любимый муж, — начал он, набрав побольше воздуха в лёгкие, и впился взглядом в голубые глаза возлюбленного. — Ты само воплощение совершенства. В мире не существует человека, которого я бы смог полюбить сильнее. Я бесконечно предан тебе. Если что-то случится с тобой, я убью всех присутствующих в комнате, а затем себя. Без тебя моя жизнь не имеет никакого смысла.       Людвиг выслушал всё это, и со временем ему наскучило просто слушать сладкую лесть, поэтому он решил… Разнообразить процесс. Грязная идея пришла в его голову и заставила расплыться в жутковатой ухмылке, которая в то же время была немного манящей. — Хороший мальчик, — мурлычет Медик, постепенно возвращая себе контроль над ситуацией. Дабы закрепить желательное поведение, он хватает суши палочками и подносит ко рту возлюбленного и почти издевательски говорит, — Скажите «А-а-а».       Михаилу стало слегка не по себе. Как будто что-то тут не так. Как-то подозрительно, что Герберт был в ярости минуту назад, а сейчас он уже милый и доброжелательный. Было ощущение, что в голосе немца промелькнула фальшь. Не может быть всё так хорошо. Словно в самый неожиданный момент Хэви проснётся и всё это окажется кошмарным сном. Кошмарным…? Миша мотнул головой, решив, что просто себе надумывает. Он прикрыл глаза и приоткрыл рот.       Медик обхватывает челюсть партнёра. С такой силой, что он мог бы оставить синяк. Он запихивает комок риса и рыбы в рот партнёра, как обычно дают лекарства животным. Острота ударила в нос и заставила глаза слезиться. Кажется, он случайно переборщил с васаби. Или специально…? Судя по его улыбке, второй вариант более правдоподобный. Доктор даже не ведёт бровью, когда его возлюбленный пытается вытереть слёзы, откашляться и запить васаби своим напитком. Кажется, он по-своему наслаждается. — Что, грубо? — спросил мистер Людвиг насмешливо. — Извини! — Это… Кхм! Это было так необходимо? — хрипнул Хэви, постепенно приходя в себя. — Ох, ну какой же ты дурачок! — с преувеличенной сладостью в голосе ахнул доктор. — Конечно, это обязательно! Я заплатил за всё это. И ты должен насладиться каждым кусочком в полной мере! Ты говорил мне, что я ценю тебя недостаточно? Что я воспринимаю тебя так должное? — в его голосе промелькнула дрожь, но в следующую же секунду бесследно исчезла. — Что ж, ты был прав. Я должен принести тебе извинения… Ааам, — доктор взял очередную порцию суши и положил ему в рот, но уже нежнее и без васаби. Кажется, что его бросает то в жар, то в холод. — Прости… — проронил Михаил с тяжестью на сердце, чувствуя сожаление. — Я не должен был этого говорить. Я знаю, что ты меня ценишь. Я просто… — Он остановился на полуслове, когда доктор положил ему в рот еще одно суши, и быстро прожевал его, пытаясь облегчить оставшееся жжение. — Шшш, когда я ем, я глух и нем, — пропел Герберт, почти сюсюкаясь со своим мужчиной. — Ты же не хочешь подавиться и умереть? Тогда свидание точно будет испорчено. Мы этого не хотим, дорогой, — Подумав немного, он садистски засмеялся и уже начал продумывать план, как получить ещё больше скидок и компенсаций для своего любимого жениха. — Хотя, может, ты бы мог умереть, я бы тебя откачал, а потом мы бы обвинили ресторан в том, что в суши была протухшая рыба?! О-о-о, можно было бы отсудить у них целое состояние! Может, даже детям на колледж хватит, хе-хе-хе! Ой, кажется, я забегаю вперёд! — Воу-воу, погоди минутку! — стоило Мише прожевать пищу и проглотить её, он тут же высказался, подняв руки в знак протеста. — Давайте пока не будем говорить о моей смерти. Хотя бы за столом. А судиться с рестораном — это уже слишком, не думаешь? — Ти-и-ише, не беспокойся об этом, — Медик чуть наклонился и салфеткой вытер остатки еды с губ возлюбленного и продолжил преувеличенно ворковать. — Папочка тебя защитит и никогда не бросит.       Он смотрел на Михаила, как завороженный. Словно он был единственным, что придавало его жизни смысл. По затуманенным влюблённым глазам уже было непонятно, отдаёт ли док себе отчёт в своих действиях. Он был помешан на идее, что он здесь главный, но, тем не менее, любящий и заботливый. Как отец. Восприятие своего партнёра было искажено этой идеей, ведь Герберту банально выгоднее видеть своего жениха беспомощным. Тогда Миша будет в нём нуждаться, никуда от него не сбежит и будет ценить его гораздо больше. Так что мистер Людвиг всеми силами пытался внушить любимому, что он маленький, хрупкий и слабый, чтобы тот сам шёл к нему за помощью. Так Медик ощущал себя нужным.       Миша чувствовал смесь привязанности и раздражения от чрезмерно покровительственного и собственнического тона доктора. Он знал, что Герберт хотел только добра, но он также чувствовал, что тот пытался манипулировать им, заставляя играть роль беспомощной маленькой принцессы. Это было немного дискомфортно. Но Хэви не мог не быть очарован любящим и заботливым поведением доктора. Медик редко проявлял такую ​​привязанность, и Пулемётчик все еще не был полностью невосприимчив к его чарам. Именно поэтому он лишь переспросил обескураженным и скептическим тоном: — Папочка…?