Среда, три часа по полудню

Сеансы групповой или парной терапии в доме Айкена никому не доставляли особого удовольствия, и Питер Хейл не был исключением. Он ненавидел сам факт того, что пребывает здесь за то, о чем в беспамятстве думал во время комы. Если бы всех запихивали в психбольницы за мысль «хочу, чтобы человек поплатился за смерть — убийство — моих близких», психбольницы были переполнены. — Доброго утра, — ради приличия произнес Хейл, снова усаживаясь рядом — не напротив, но имея возможность смотреть на него не с профиля и видеть его с ног до головы — с Уокером для очередной парной терапии. Что он вообще здесь делает? — Ох, я уж думал, что ты просто смотришь и не умеешь разговаривать, сидя рядом в качестве элемента декора, — сказал парень, отрываясь от блокнота. — Здравствуй-здравствуй. Меня зовут Риччи. А ты Питер, я знаю. Что такого произошло, что Ваша Светлость наконец-то соизволил со мной заговорить? Парень говорил вальяжно, растягивая буквы в своей обычной шутливой манере. Он поджал под себя ноги, усевшись в позу лотоса. — Тебе доверили карандаш? — Питер с недоверием взглянул на юношу, проигнорировав его слова. — Я хорошо себя веду, — Ричард пожал плечами. — Еще врачи говорят, что это помогает моей личной «терапии». Небольшая пауза. Не давящая грузом и ненавязчивая, ведь навязчивым обычно был Ричард. Хотя сегодня он был спокойнее. Возможно все поменял факт того, что в этот раз Питер разбавлял его реплики своими пятью центами, а не просто слушал его россказни как заевшую пластинку. — Что вообще такой как ты делает тут? — «раз уж заговорил, нужно пытаться поддерживать диалог, смотрители ведь наблюдают». Этим он и руководствовался, задавая этот вопрос. — На групповой терапии? — В психиатрической больнице, — сложив руки на груди, Питер закатил глаза. — У меня галлюцинации. По крайней мере, таков диагноз врачей. На самом деле это души умерших, иначе откуда бы я все знал об их жизни и жизни их родственников, — он развернул блокнот, раскрыв его на последнем расписанном развороте. — Я пишу им портреты и пишу о них информацию, которую они передают мне. На этом развороте твои мертвецы. На кипельно-белых листах бумаги был нарисовал портрет взрослой женщины в объятиях мужа, нескольких детей и одной юной девушки. Своим волчьим зрением он видел каждую деталь рисунка, каждый мелкий штрих, который мог обозначить как развевающуюся по ветру волосинку, так и морщинку на лице… Талии. — Эта говорит, что почти простил тебя, — он указал на портрет молодой девушки. — Говорит, что ты знаешь «почему». Парнишка почесал горло в районе кадыка, слегка сгорбившись. Хейл взглянул на указанный портрет девушки. Лора. Она нарисована почти точно также, как она выглядела при жизни, из-за чего видавшему всякое оборотню стало не по себе. — Да… Я знаю почему, — с толикой досады и скорби в голове ответил Питер и решил сменить тему. — Меня нарисуешь? — Во-первых, не «нарисуешь», а «напишешь», а во вторых, я не рисую живых людей. — Ладно, а сколько тебе лет? Ты едва выглядишь на двадцать пять. — Какой «двадцать пять»? — возмутился Эд, засовывая карандаш за ухо и тут же убрав его на стол, услышав предупреждающий кашель санитара неподалеку. — Я тебе в сыновья гожусь, старичок. Всего девятнадцать. — Старичок? Неужели я действительно выгляжу таким старым? — Ну, ты выглядишь довольно неплохо для своего возраста. И для человека, который находится в психушке, ты очень даже горяч. Посмотри на остальных, — Уокер покрутил запястьем в воздухе, выставив указательный палец. — Большинство из них выглядят… как бы сказать помягче… не хочу никого оскорблять, поэтому они просто выглядят заебанными. Ты тоже, но в привлекательном ключе. Слова Ричарда ввели его в состояние ступора. Это явно не была попытка флирта, оборотень знал это, но весь вид юноши кричал «я свободен, сексуальный старичок, я свободен и я в чертовых серых спортивках», которые натягивались в паховой зоне, очерчивая его бедра и… — Мне не следовало здороваться с тобой. — Ой, да ладно тебе. Я просто сделал комплимент. У тебя даже голова чистая, большинству здесь насрать на это. — Если тебе больше нечего сказать, я пойду. Эти сеансы действительно ни к чему не приводят, — возмутился Питер. Едва он встал, как к нему подошел санитар и, положив руку на плечо, усадил обратно со словами: — Сеанс еще не окончен. Свалить у Питера не вышло. Ни от юноши, ни от собственных мыслей.