Believing you

Тик-так, шурх-шурх — ритмично движется стрелка над полотном циферблата, символы на котором будто бы вымараны, обесцвечены поздней ночной темнотой занавешенных штор. Тик-так, шурх… «Спать… Надо спать. Сейчас я зажмурюсь и подумаю о чём-нибудь приятном, а завтра я проснусь и всё пройдёт как обычно.» — Она отчаянно жмурится, пытаясь заставить поверить в ложь, не желающий успокаиваться и погружаться в сон, мозг. Она ясно понимает, что как обычно уже не будет, но изо всех сил пытается делать вид, что это не так, что всё снова сможет стать как раньше, стоит только захотеть посильнее. Она улыбается на репетициях, учит текст, ходит в студию записывать новые партии, подмечая, что её голос звучит не таким, каким она его помнит, понимая, что как бы она не старалась, но одного её голоса не хватит, чтобы перекричать оглушающий рёв гитары и разряды грома ударных. «Вдох-выдох, Су. Всё будет хорошо, всё будет…» — Вот она встаёт, плетётся в ванную, шлёпая босыми ногами по дереву паркета, встаёт под струи горячей воды и замирает, закрывая глаза и убеждая себя в том, что ничего не изменилось. Чистит зубы, разглядывая через запотевшее стекло зеркала мокрую, похудевшую, голую, хрупкую… Глупую! Глупую девчонку, загоняющуюся из-за херни! Вот она едет на такси, бестолково разглядывая мелькающие за стеклом здания и витрины, столбы, с гнёздами проводов на них; заходит в зал, здоровается с новыми девочками из «мстительниц», кивает Моа и отмахиваться от её встревоженного «Су, если захочешь поговорить, я…» И старясь улыбнуться понатуральнее возвещает о готовности разучивать новую хореографию, подмечая про себя, что в «тройке» ей было куда спокойнее. Тик-так, шурх-шурх. «Интересно, сколько сейчас? Час, два?» — Мысли медленно плывут в голове, изредка колеблясь, разносясь кругами на воде, встревоженные движение секундной стрелки, всё никак не дающей им остановится и замереть окончательно. Тук-тук. «А?» — она удивлённо отвлекается от подсчёта минут, и остановив на мгновение мельтешение, встревоженных непривычным звуком, мыслей, выныривает из уже почти накрывшего её приятного забытья и обращается в слух. Тук-тук. — Судзука? Ты не… — Нет. Заходи. — она медленно, почти с трудом выдавливает слова из пересохшего горла, и те, с каким-то дурацким свистом вылетают изо рта, растворяясь в тишине комнаты. «И как мне петь новую песню завтра?» Она наклоняет голову, не видя, но отчётливо слыша, как дверная ручка проворачивается, и дверь приоткрывается, впуская в темноту номера приглушённый свет из коридора, вычерчивающий знакомую фигурку девушки, что стоит сейчас в проходе и неуверенно переступает с ноги на ногу, будто застигнутая врасплох, и одной рукой поправляющая сползшую с плеча футболку, а другой, кое-как пытающаяся пригладить растрепавшиеся и спутавшиеся после сна волосы. — Моа, ты почему… — А ты? — фигурка прикрывает за собой дверь, снова погружая крошечный мир, который они теперь разделяют вдвоём, в темноту. — Не могу. — Голос всё такой же дурацкий — с тихим хрипящем присвистом. — Если не возражаешь… — Моа, проскользнув через разделяющую их черноту, материализуется уже совсем близко, мягко присаживаясь на кровать рядом. Судзука чувствует, как матрас под чужим весом слегка шуршит, прогибается. Это почему-то успокаивает. — Почему? Почему мы ничего им не сказали? — к горлу медленно подступает ком, а дышать становится труднее, и Судзука сглатывает, пытаясь избавиться от этого мерзкого ощущения. — Это всего на несколько шоу, потом всё будет как прежде, ты же знаешь. — Моа, сидящая рядом, судя по всему вкладывает в эти несколько слов максимум своей убедительности и Судзука почти ей верит. Жмурит глаза до белых пятен, беззвучно скулит и тянется руками к чужому голосу, ища помощи. — Не будет, Моа. Я не хочу, не хочу! Давай закончим всё это, пожалуйста… Это больше не нужно, ты же знаешь. Бессмысленно, глупо! — Она больше не хочет, не может делать вид, что всё хорошо. — Пожалуйста… — Находит, сжимает чужую ладонь в своей и тянет к себе, прячет мокрое лицо в ткани чужой футболки, обнимает, прижимает ближе и беззвучно плачет, слыша, как Моа что-то неразборчиво шепчет ей, то ли вразумляя, то ли успокаивая, гладит её по голове, спине, обжигает своим дыханием кожу. — Не говори глупости… Су. Ты справишься. Мы справимся. Ты и я, Су, поняла? Никого нет, никого. Только ты и я. Я рядом и всегда буду… Теперь всегда буду. Судзука лежит, тихо всхлипывая, обнимая и прижимаясь к девушке всем телом; ища её теплоту и слушая её слова. Судзука слушает, и Судзука ей верит. Всегда будет верить.