ч. 2. | К Метатрон
14 мая 2024 г., 07:10
Под косметикой прячет веснушки, Слёзы она скрывает в подушке. Душа её – синева, Как мне любима она.
В Божественном Архиве царит порядок. Книги человеческих судеб, расставленные по алфавиту от А до Я, покоятся на книжных полках. На полках – ни пылинки. Те, которые норовят появиться, тут же растворяются в воздухе, потому что Метатрон не любит бардак. Она любит тишину. В тишине работается спокойнее, и разум ведёт себя не так фривольно. Шелест страниц летящих на места книг и скрип пишущих по бумаге перьев за шум она не считает. Шум – это громкие голоса, топот, беготня и суета в Архивах. Шум – это надоедливые ангелы, один круче другого. То им нужно, другое. Дескать, среди людей затесался кто-то особенный, на него досье нужно. К великой радости Метатрон, такое случается редко. Шум – это отсутствие порядка. Этот порядок особенный: он витает в воздухе, ощущается только ушами и дарит Метатрон успокоение. Но в порядок Метатрон вписывается ещё кое-кто, кого другие не ожидают увидеть рядом с ней. Кого считают слишком шумной и увлечённой, слишком сумасшедшей и суетливой. И имя ей Гермаэль, серафима с золотыми руками. В них нет ни грамма золота, но есть то, чего нет у других – способность творить и вкладывать жизнь в творчество. — Метатрон, ты здесь? Она всегда здесь. Но фраза стала настолько привычной и родной, что замечает простое «привет». — Да, — отзывается Метатрон, не отвлекаясь от рукописи. Витиеватым почерком она пишет судьбы первых людей. Четыре её глаза заняты их созерцанием, пока один, крайний, на щеке, поглядывает на гостью. Он щурится, и теперь уже остальные глаза отвлекаются, потому что она не может иначе. Потому что ей хочется смотреть на Гермаэль так. Хочется считать её веснушки, наблюдать, как в бледно-голубых глазах зажигаются искры, видеть, как эмоции сменяют друг друга на её лице и чувствовать, как сердце пылает. Её она нежно любит ещё с тех пор, как впервые проснулась. Перья из её крыльев сами собой вынимаются и принимаются за рукопись, пока Метатрон поднимается с кресла. — Случилось что-то? — Да так, зайти решила. С тех пор, как они поговорили, жить стало в разы проще. Путы неловкости спали по большей части, пусть и было кое-что, что занимало пытливый ум Метатрон. Гермаэль что-то скрывает. Она ловко уходит от вопросов о том, что случилось, что её смущает. О чём волнуется. Воля Метатрон, она бы допросила её, чтобы та не увиливала. Но она не давит. Видит, что всё нормально: Гермаэль перестала плакать или выглядеть так, словно она вот-вот расплачется. Она весела и бодра, как волнистые попугайчики, которых она создала совсем недавно. Бегает, что-то делает, даже шутит. Вот Метатрон сидит и ждёт, когда та созреет на исповедь. — Метатрон. — Что? — Я могу тебя обнимать? — Ты про вообще? Гермаэль кивает. — В любое время, в любом месте. Даже на работе. У Гермаэль самые безвинные объятия. Она обнимает её нежно, аккуратно. Видимо, ещё привыкает к их своеобразным отношениям. Она старательно держит руки на лопатках Метатрон, потому что боится не так её коснуться. Держится подальше от талии, потому что ладони могут легко скользнуть ниже... И Метатрон не против, ведь это Гермаэль. Но Гермаэль не Гермаэль без сомнений и опасений – она хочет, как лучше, чтобы всем хорошо было, и пока такие объятия для неё слишком откровенны. А Метатрон всё равно – ей нравятся любые прикосновения новоявленной возлюбленной. — Я подзарядилась, — бубнит Гермаэль, но не уходит. — А я нет. С ней спокойно. Метатрон плавится в нежных чувствах, когда её видит. Неважно, какой: за работой деловой, задумчивой или грустной. Весёлой, запутавшейся в чувствах, смешной. Или полусонной, как тогда, когда она случайно заснула в её комнате, а проснулась в её компании. То было самое лучшее утро. Они обнимались, говорили. Гермаэль расплакалась от страха, но терпение Метатрон сгладило все углы. Успокоило. Впервые они поговорили по душам, попробовали решить проблемы по-взрослому – словами через рот. И получилось. С того момента прошло много времени. Как и с того праздника – её дня рождения. Она как сейчас помнит. В воздухе витает праздничная атмосфера. Столы полнятся вкусной пищей, хотя, казалось бы, зачем она ангелам. Они следуют уже установившимся человеческим традициям, чтобы быть ближе к людям. Чтобы знать, понимать, как их направлять, зачем они поступают так или иначе. За недолгое житие Метатрон уже поняла, что с ними хлопот будет полный рот. Изредка под потолком пролетают стаи кристальных бабочек. Их крылья переливаются цветами радуги, отражаясь на самом потолке. Метатрон наслаждается их видами и подмечает про себя: эти творения прекрасны. Собственно, как и та, кто их создала – Господи такой болтливый, не упустит возможности похвалить Гермаэль при Метатрон. Он кажется подозрительным, пока не признаётся: он просто желает ей всего хорошего. Он тоже видит, что Гермаэль одиноко. Было. С её рождением всё поменялось. — Поздравляю тебя с днём рождения, — к ней подходит серафим почти с неё ростом, но чуть ниже. — Спасибо, — она кивает уже по привычке. Само празднество ей надоело ещё минут двадцать назад. — Я Серафиэль, — он протягивает руку. — Метатрон, — отвечает она. — Я слышала, что Господи желает сделать тебя своим регентом. — И причины этого печальны, — кивает он. — Будем надеяться, что моё регенство продлится недолго. На Своих плечах Он нёс непомерный груз, и, надеюсь, я справлюсь. — У тебя есть мы, — Метатрон кладёт руку на сердце. — Ты не один, с тобой весь Рай. — Спасибо, спасибо, — он виновато отводит серые глаза и даже краснеет. — Я рад слышать это. Всё-таки ты Его последнее творение... В тебя Он вложил последнее мастерство. Последнюю доброту свою, что так греет всех нас. Спасибо за то, что ты есть. Они жмут друг другу руки на прощание, и Серафиэль удаляется к группе ангелов за праздничным столом. Он кажется ей славным малым. Мысль эта смешна, потому что Метатрон от силы несколько ангельских дней, а ему, по сравнению с ней, вечность. Но она не опускает плечи в страхе перед старшими. Не прячет взгляд или не чувствует себя чем-то хуже. Она родилась уже совершенной, такой же совершенной, как и остальные. — Гермаэль, — обращается она к одиноко стоящей женщине. Гермаэль выглядит взволнованной. Про себя Метатрон подмечает, что ей очень идёт голубой костюм с рюшами. — Метатрон! А я уж думала, что потеряла тебя, — признаётся она, всплескивая руками. Она понимает: говоря про потери, она имеет ввиду не войны и не пропажи, а обеспокоенность тем, что её покинут. Радует, что её ситуация с тревогой становится лучше – она перестаёт тревожиться, когда видит херувиму с другими ангелами, знает, что она её не оставит. Но в этот раз она всё равно забеспокоилась: как раз в тот момент, когда к ней подошёл Серафиэль. Она видела. Метатрон подаёт ей руку. — Потанцуем, свет души моей? Метатрон младше всех, но видит больше всех. Всё потому, что Бог наградил её многим: и знанием, и памятью, и прекрасным зрением вездесущих глаз. Для Рая она самая настоящая находка – человеческие судьбы исправно фиксируются её руками и перьями, всё в Архивах сохраняется в первозданном порядке. Всем кажется, что она идеальна. Её действия не вызывают вопросов, намерения – сомнений. Все говорят ей: Бог отдал тебе всё самое лучшее. Они думают, что она совершенство. Она же знает, что они страшно ошибаются. Она не идеальная херувима, она куда более человечная, чем все остальные. Она любит вкусно покушать перед работой и хорошо и долго – спит она по десять часов стабильно – поспать. Её сознание разрывается от множества жизней, порой ей кажется, что она не принадлежит себе. Бог подарил ей идеальное тело и способности, но совсем забыл про самое главное – про свободу. Временами ей хочется убежать от чужих воспоминаний, которые проносятся сквозь её сознание. Всё бы ничего, если бы их не было так много – за раз в её голове проматываются жизни десятков людей. Мысленно она клянёт Бога за это проклятие. Временами зарывается носом в чёрную ткань пиджака и воет. Временами рисует на бумаге бессмысленные закорючки, потому что не умеет рисовать. И не хочет учиться чисто из вредности – её душа требует быть хоть в чём-то неидеальной. Ещё она горит. Не каждый день, конечно, но бывают моменты, когда настроение шалит. Она тоскует по прикосновениям Гермаэль, жаждет ощущать её везде и всюду, чувствовать, как их запахи смешиваются. Любой другой ангел подумал бы, что она с ума сошла. Дескать, не богоугодно это, думать о чём-то подобном. Непотребном. Но и Метатрон не лыком сшита – она знает, что это естественно, как дыхание. Люди по всей планете занимаются плотскими утехами почти всегда. Если не там, тот тут. Она чувствует себя немного нервно. Кусает губы, временами вертит перья в руках. Отрывает от бумаги кусочки – какому-то товарищу Патерсону повезёт, и ему достанется эксклюзивный экземпляр его биографии, потрёпанный самой херувимой. Мысли плывут, книги не пишутся. Возможно, следует взять выходной. Метатрон сдаётся. Распускает волосы, чтобы потом снова собрать их в идеальный хвост. Поправляет костюм. Да, так она и поступит – возьмёт перерыв и полежит в уютной кровати. Возможно, порисует. Возможно, отрубится и восстановится за ночь, и завтра ей будет проще. Всё-таки даже рядовые ангелы иногда спят – а ей, владелице Архивов человечества, и подавно надо соблюдать режим. Она выходит из Архивов и по привычке закрывает их на ключ. Ключ кладёт во внутренний карман. Думает. Гермаэль не должна была уйти далеко – она вылетела из её кабинета буквально минут десять назад. И за них она успела сойти с ума, боже. Метатрон всерьёз задумывается о создании рабочего графика. Всё-таки не дело это, так плыть. — Гермаэль, — она узнаёт голос Серафиэля, — я сомневаюсь, что Господи был бы рад твоей лености. — Я просто отошла на пять минут, — голос Гермаэль звенит от смеси тревоги, негодования и обиды. — Тебя не было полчаса, — возражает Серафиэль. — Бог не любит лжи, ты же знаешь. — Бог никогда бы не разговаривал со своими творениями в таком тоне. — Думаешь, ты знаешь Господи лучше его регента? — Я в этом уверена. — Господи бы сказал, что это прекрасно, что у его созданий есть время на отдых, — вмешивается Метатрон. Она выходит из-за угла в светлый коридор из белого камня. Свет падает из окон, освещая знакомых Метатрон серафимов. Гермаэль вся дрожит от напряжения, то ли слишком злая, то ли слишком напуганная; Серафиэль же стоит истуканом и с непонятным выражением лица смотрит на незваную гостью. — А ещё Он сам любил лишний раз полежать в Райских садах, — продолжает она. — По крайней мере, до болезни, да придёт к Нему скорейшее выздоровление. — Метатрон... — слышит она тихий шёпот. Метатрон кладёт руки на плечи Гермаэль. — Передай Господи, что мне жаль, — говорит она. — Всё-таки это я отвлекла Гермаэль от её дел. Серафиэль молчит. Он не двигается, словно заворожённый. Метатрон уверена – её приход стал сюрпризом. Глаза на её крыльях, которые зыркали из стороны в сторону в поисках чего-то интересного, вмиг уставились на божественного регента. Они, не моргая, изучают его вдоль и поперёк, выискивая причины ругани посреди дня. Но Серафиэль остаётся беспристрастным. Ничего не выходит на поверхность. — Ладно, — отвечает он. — Вы сами знаете, как я пекусь о Рае, — и отступает. Слух Метатрон ловит недовольные нотки. Недовольством сквозят и его шаги, и голос – молчание и неподвижность прекрасно прикрывали до этого его эмоции. — Ещё раз пристанет, — шепчет она Гермаэль. — Скажи. — Он совсем с ума сошёл, — отвечает та. — Как Господи слёг, так всё. Начал ходить тут, командовать, важная птица. Жук. Хотя знаешь, — голубые глаза Гермаэль блестят недовольно, когда она поворачивается к Метатрон. — Птицы и жуки не заслуживают такого оскорбления. Особенно жуки. — Никто не заслуживает. Они переглядываются. Гермаэль приходится приподнимать голову, чтобы увидеть лицо Метатрон. Метатрон находит это умилительным. — А ты случайно на нас наткнулась, или... Хотела что-то? — Да, — она расплывается в улыбке. — Именно что случайно. Думала до тебя дойти. — Мы виделись буквально только что, — её улыбка заразительна – она расцветает на лице Гермаэль. — Но я не против увидеться ещё. — Я решила выходной взять, — она обнимает серафиму – снова. — Как ты смотришь на то, чтобы провести время вместе? Вне работы. Они могут спуститься к людям – посмотреть, что у них делается. Они могут полетать среди облаков и попробовать их потрогать. Гермаэль говорила, что они на ощупь как туман, и что дети те ещё фантазёры, думающие, что они мягкие. А Метатрон интересно, так ли это. Они могут взять и провести время на свежем воздухе – где-нибудь в лесу, подальше от всех: от ангелов, демонов и людей. А могут никуда не выходить и нежиться в кровати, переговариваясь. В итоге выходной оказывается ленивым. Они лежат, обсуждают последние события. Как бы сказали люди, сплетничают. То тут Серафиэль выставится самодовольным индюком, то там Тадиэль вытворит какую-то умилительную – по мнению Гермаэль – глупость. Про Тадиэля Метатрон слышала краем уха – он слыл безобидным, но крайне бесполезным ангелом, созданным Господи на коленке. Отчасти ей его жаль, по большей части – всё равно. Она гладит Гермаэль, что свилась в её руках. — Мне его жалко, — говорит она. — Я пыталась научить ему чему-нибудь, чтобы он мне в лаборатории помогал, а в итоге Тэд почти её подорвал. Уголки губ Метатрон дёргаются. Она живо представляет, как Гермаэль ударяется в объяснения и поясняет, как пользоваться микроскопом или как смешивать между собой составы – их названий она не знает, – чтобы получить хотя бы одноклеточных. — Может, ты его к себе в Архивы возьмёшь? — М-м? — Лишняя пара рук не будет... Метатрон зарывается носом в волосы Гермаэль. Та густо краснеет. — Нет, — говорит она как ни в чём не бывало. — В Архивах я никого не хочу видеть. Кроме тебя, — и оставляет лёгкий поцелуй. — Метатрон... Метатрон дразнится. Она знает – для Гермаэль всё ново. Её прикосновения, выходящие за пределы объятий, но всё ещё недостаточно откровенных, чтобы ломать всевозможные границы, её порой многозначительные взгляды. Смотря на неё, она не может сдерживаться и срывается по мелочи: поцелует ей руку или шею, обнимет крепче обычного или прошепчет комплимент, чтобы увидеть, как она зальётся краской. Временами совесть стучит в её двери, и она переживает: не напирает ли она слишком сильно? — Ты такая хорошая, Гермаэль, — шепчет она. — Я бы тебя съела. — Я невкусная. — Ты просто не пробовала. — М-метатрон! Гермаэль в спешке накрывается, почти давая Метатрон по носу пледом. Она всегда так делает: когда страшно смущается, прячется. А Метатрон не против: она знает, что всё в порядке. Будь иначе, её бы попросили остановиться. И она бы остановилась, потому что желания её возлюбленной так же важны, как и её собственные. — Я на тебя давлю? — но в этот раз она решается спросить. Гермаэль очень скоро выныривает из-под пледа. Красная и взволнованная, она смотрит на неё почти недовольно. — Ты? Давить? Не давишь ты! — она негодует. — Мне... Э-э... — Так? — Мне нравится то, как ты... Боже! — она утыкается в подушку. — Если тебе так спокойнее говорить, говори. — Мне нравится, как ты уделяешь мне внимание! — выпаливает Гермаэль. — Хочу ещё. — Я последнее не расслышала. Она отрывается от подушки и смотрит на неё. Метатрон улыбается. Возможно, Гермаэль думает, что она очаровательна в своей белой пижаме с глазами, возможно, придумывает, как её закопать, а поверх засадить краснокнижными – в будущем – цветочками. И того, и другого она не против, потому что это Гермаэль, а Гермаэль можно всё. — Ну Метатрон, — она обнимает Метатрон и кладёт щеку ей на грудь. — Я, эм... — её голос звучит спокойнее. — Хочу ещё. Хочу объятий там, не знаю... Хотя, мне кажется, мне их мало. — И чего тебе хочется? — Если я скажу, я сгорю. — Хочешь, я покажу? У Гермаэль мягкие губы. В начале она аккуратно касается их своими губами, как бы пробуя на вкус. Она не торопится. Она закрывает глаза, чтобы не смущать милую возлюбленную, и напирает. Меняет робость на настойчивость и целует куда увереннее, ненароком выбивая тихое «Ах!». Каждый момент она смакует и млеет от нежности. Они не говорят. Обмениваются короткими поцелуями то тут, то там. Обнимаются. Шуршат пледом и пытаются устроиться поудобнее. Переглядываются и щурятся подруга на подругу. В этом есть своя прелесть, от которой хочется таять. В том, что порой слова не нужны. — Мне понравилось. — Я бы не стала делать вещи, которые не пришлись бы тебе по душе. — Ты умеешь читать мысли? — Скорее, читать твои эмоции, — Метатрон касается пальцем кончика носа Гермаэль. — У тебя всё на лице написано. — Это хорошо или плохо? — Это прекрасно. Это одна из твоих особенностей. Все они чудесны, и всех их я ценю. Она не хочет называть свои чувства любовью. Ей кажется, что она спешит. Что она торопит события, когда спрашивает Гермаэль, может ли она её поцеловать или коснуться там, где не касалась раньше. Ею движет любопытство. Привыкшая к постоянному анализу и исследованию чего-либо, она совсем забывается и исследует душу и тело напротив. Она расспрашивает, чем планирует заняться Гермаэль завтра, пока массирует ей плечи. Очень быстро понимает, где находятся её слабые места, от которых серафима в её руках готова растаять. Интересуется, что ей нравится, помимо творчества. Как оказывается, Гермаэль любит пчёл, чтение и черчение. Любит систематизировать полученные знания и составлять разные таблицы. А ещё ей очень нравятся цветы, в особенности – ромашки. Ею движет жадность. Или жажда. Или всё и сразу. Ей хочется познать Гермаэль, раскрыть её, как книгу, чтобы прочесть все её тайны, а потом беречь и лелеять и их, и их владелицу. Она помнит о том, что это великий грех, но о каком грехе идёт речь, когда она думает о сверкающем ангеле о шести крылах? Или с ней что-то не так? Ею движет привязанность. Когда волны неясного жара стихают и обращаются в прибой тихой влюблённости, она чувствует, как в её существе расцветают самые нежные чувства. Они раскрываются в её мимолётных прикосновениях, взглядах, наполненных домашним теплом. Она смотрит и думает о доме, что дом – это место, где есть она и Гермаэль. Дом – это их комнаты, где они дурачатся. Дом – это их объятия и перешёптывания, когда они на пять минут сбегают от обязанностей. Дом – это они. А она просто не привыкла к своим чувствам. Она качается из стороны в сторону, не понимая, где находится та самая золотая середина. Сторге – её стремление, то, что она хочет ощущать, но всё сбивает эрос. Эрос дурманит хуже вина. Агапе – идеал, который сложно принять. Сложно, потому что она всё ещё жаждет быть ангелом. Тропа совершенного херувима ей знакома вдоль и поперёк, по ней брести нестрашно. Страшно сойти с неё и осознать – ей никогда не быть такой, которую она себе вообразила. И любовь её далека от совершенства. Но годы идут. Меняются столетия, которые следуют вереницей друг за другом, совсем как дорожки её поцелуев по позвоночнику Гермаэль. — Метатрон... — говорит она растерянно, когда Метатрон оказывается сверху. Эта комната повидала многое: они разделили и горе, и радость, и трудности, с которыми сталкивались почти ежедневно. Тучи сгущались над их Райским садом, потому что не положено здесь это, любить женщине женщину. И дело не в том, что сам Господи так сказал: за годы регенства Серафиэля она не видела Его. А регент говорил – однополая любовь так грязна и порочна, что нет ей места в Раю. Бог так сказал, и точка. — Я... — Метатрон отводит взгляд. — Я бы хотела попробовать с тобой что-нибудь серьёзнее объятий и поцелуев. Гермаэль кладёт ладони ей на щёки. Большими пальцами она оглаживает глаза под скулами Метатрон, отчего те рефлекторно закрываются. Точнее, щурятся от удовольствия, потому что ей нравится, когда она касается её лица. — Давай попробуем, — говорит, а сама краснеет. — Ты уверена, что готова? — Я думала об этом... — Гермаэль старается не смотреть на Метатрон. — Гораздо раньше, чем ты можешь предположить. Честно, мне стыдно, что я испытала что-то такое, когда только увидела тебя... — Что естественно, то не безобразно, — Метатрон касается губами её лба. — Тем более, тебе можно всё. — Тогда... Она тянется к её губам, и Метатрон ей не отказывает. Она благоговеет, когда ощущает лёгкую напористость в руках Гермаэль. Та стягивает поцелуи один за другим, не желая размениваться на слова – их было достаточно. Метатрон прищуривается и позволяет себе забыться – будь что будет. Она покусывает мягкие губы Гермаэль. Аккуратно, игриво, стараясь не срываться в беспорядочный поцелуй, потому что она может. И хочет. Но сдерживается, потому что хочет сделать всё красиво. Она жаждет вознести возлюбленную на самое седьмое небо, чтобы затем так же осторожно опустить её на первое. Медленно, смакуя каждый момент, каждую клеточку её тела. — Это... — Метатрон хмурится, когда вспоминает, что они всё ещё одеты. — Лишнее. Она приподнимается. Смотрит свысока на разгорячившуюся Гермаэль и удовлетворённо улыбается: они не успели толком начать, а она уже на взводе. — Я сама... Пальцы Гермаэль соскальзывают с мелких пуговиц костюма. Она нервничает. Почти ругается. Торопится. — Тише, тише... — шепчет Метатрон, целуя её. Свободная рука херувимы потянулась к несчастным пуговицам и расстегнула их, одну за другой. Под рубашкой пряталась всё та же веснушчатая кожа, при виде которой Метатрон почти мурлыкнула. Она любит её веснушки, все, до единой, и приходит в дикий восторг, когда видит ещё. Она, недолго думая, оттягивает в сторону ткань и приникает к груди Гермаэль. — Метатрон... — выдыхает она её имя. — Мне остановиться? — Боже, нет, — произносит и закрывает лицо рукой. — Ты же помнишь наше правило? — Метатрон заканчивает с пуговицами. — Ты всегда можешь попросить меня остановится. Она кладёт ладонь на живот, поверх рубашки. Она не торопится нырять под неё полностью, ждёт. Прелесть в близости – в её согласии, и они прекрасно это знают. — Я помню, — бормочет Гермаэль. — Я хочу, чтобы ты продолжала. Метатрон не отвечает. Она чувствует: ещё одно слово, и атмосфера поменяется. Поэтому словам предпочитает дело. Она опускается к губам серафимы и целует её, пока рукой шарит под рубашкой. Она исследует её рёбра, живот, в голове рисуя, как она выглядит обнажённой. Потом поднимается выше, к грудям: их она ещё не видела и не трогала так. Она оглаживает каждую из них. Большим пальцем дразнит соски, но быстро раздражается сама. Срывается. Она прокладывает цепочку поцелуев. Проходится по щеке, шее Гермаэль, чтобы затем спуститься ниже. Её язык утопает в мягкости груди возлюбленной. — М-мх!... — слышит Метатрон. Она массирует её грудь языком. На задворках сознания появляется мысль о том, что это грязно и пошло. Но она быстро отгоняет её – что естественно, то не безобразно. Особенно, когда она делает всё правильно, потому что слышит, как вздыхает Гермаэль – тяжело, глубоко, дрожа, особенно тогда, когда язык задерживается на сосках и чуть на них надавливает поочерёдно. — М-мет... Метатрон поднимает взгляд на Гермаэль. Та тянет ладонь к лицу херувимы, чтобы огладить её щеку. Метатрон накрывает её своей и на ней оставляет поцелуй. Привкус кожи горчит на языке. — Всё хорошо? — Не в этом дело... — она сглатывает. — Тебе не противно? Мне приятно, просто... — Ты на вкус как Гермаэль, — Метатрон улыбается. — А Гермаэль я люблю. Как ты мне можешь быть противна? — Я про... — и дарит многозначительный взгляд. — Мне всё нравится. И я хочу зайти дальше, — она цепляет пальцем брюки Гермаэль, если ты не против. — Давай... С брюками проще. Их пуговица послушно отстёгивается, а рука Метатрон бодро стягивает их до колен Гермаэль. Вместе с трусами, к её великому смущению. Она сразу же сводит бёдра вместе, накладывая поверх одного другое, и старается не смотреть в глаза херувимы. Та даже беспокоится: — Точно всё в порядке? — Я не уверена, что знаю, что делать. — Я знаю, — Метатрон целует Гермаэль. — Просто расслабься, хорошо? — она перекладывает руку на бедро. — Я всё сделаю. — А я... — Не сегодня, — она почти мурчит, когда та находит силы взглянуть на неё. — Тебе необязательно давать что-то взамен сейчас. — Раз так... Метатрон медленно разводит её бёдра в стороны. Она улыбается, и её улыбка полнится нежностью. Она находит умилительной наготу возлюбленной. Потом вспоминает про брюки и сбрасывает их до конца, потому что они мешаются. Устраивается между ногами Гермаэль и кладёт ладони на тонкую кожу, слабо сжимая. — Гхм... Волосы на лобке у Гермаэль мягкие. Они не врезаются ей в нос, когда она пробует их владелицу на вкус. Она исследует её языком, ненароком цепляет клитор. Чувствует, как вздрагивают чужие бёдра, как малые половые губы поддаются её языку. Но она заканчивает дразнить Гермаэль и подтягивается выше. — М-м! Губами Метатрон ловит клитор, слабо посасывая. Она ощущает, как напрягается Гермаэль. Как её бёдра сжимают её голову. Про себя Метатрон думает, что нужно чаще проводить время так. Снимать напряжение подруга подруги, исполнять их ритуалы и ни о чём не волноваться. — Метатрон... — вырывается у Гермаэль, но она не откликается. Она проводит языком по её вульве. Не один раз, много, лижет, как с цепи сорвавшаяся: медленно, но настойчиво, не останавливаясь. Она задевает клитор, при каждом таком касании вырывая по мелкому стону. Стонет Гермаэль так, что Метатрон млеет без близости – одного звука её голоса достаточно, чтобы херувима испытывала облегчение после веков воздержания. — Метатрон, я... Её тело красноречивее её разума – дыхание Гермаэль сбивается, а бёдра словно наливаются свинцом. — Кха-х! Ах... Ах... — она чуть выгибается и кончает. Метатрон оставляет лёгкий поцелуй на клиторе Гермаэль и приподнимается на локтях. Она смотрит на неё – немного оторопело и взволнованно, потому что она ни разу не доводила её до оргазма. До белого каления своими красноречивыми взглядами – да, но не до самого края. — Ты как? — Метатрон, я и не знала, что так можно... — быстро проговаривает Гермаэль и садится. Она – вслед за ней. Они переглядываются, рассматривают подруга подругу – обе растрёпанные, Гермаэль так точно. Метатрон не мелочилась на поцелуи и ласки, отчего та выглядела зацелованной и даже немного замученной... В хорошем смысле слова. Метатрон замечает на её шее и груди красные следы и тихо ойкает, приложив к губам пальцы. — Кажется, я переборщила. — Всё в порядке, — лопочет та. — Я не знала, что ты так умеешь. — Я тоже не знала. Они обнимаются. Метатрон целует её в висок. — Мне понравилось, — признаётся Гермаэль. — Что, хочешь повторить? — Не сегодня, — она снова заливается краской. — Мне надо всё обдумать. Им предстоит многое обдумать и многое сделать.
