Dance Crescent

━━━━━━━━─❂─━━━━━━━━

      Плач новорожденной царевны пугает птиц и, резво покидая покои, звенит режущим эхо в витиеватых коридорах дворца. Её брат изумлённо хлопает глазками, рассматривая узоры занавесок над его колыбелькой. Его вой сестры не беспокоит, гораздо увлекательнее пускать слюни и изучающе глазеть на всё вокруг, нежели истошно кричать. Джиён прижимает к груди дитя и целуя нежную головку, с мировой усталостью на лице, шепчет дочери все известные ей ласковые слова, чтобы успокоить беспокойное создание. Но она кричит и кричит, надрываясь от плача и краснея в своих потугах до цвета переспелого граната. Сын оказался спокойнее, словно перенял всё отцовское терпение и сдержанность, в то время как маленькая царевна капризничала без устали дни и ночи напролёт, не давая покоя ни матери, ни нянькам, ни кому бы то не было во дворце, пронизывая всё пространство звуком своего безудержного плача.       — Ну что же ты никак не замолчишь… — устало бормочет Джиён, присаживаясь на кушетку. Она гладит кончиками пальцев пухлый овал детского лица, приглаживает пушок тёмных волос и сама сдерживает слёзы, чтобы не зарыдать с дочерью в унисон. — Царицам не стоит так себя вести, дорогая.       Джиён вздыхает, когда дочь на мгновение замирает, а потом она орёт снова, хрипя уже от своего ужасного концерта, который длился, казалось, бесконечно. Царица поднимает глаза к потолку и шепчет сухими губами молитву, прося помощи у всех Богов. Они-то могут хотя бы утихомирить ребёнка? Успокоить её мать у них никогда не выходило достаточно хорошо, но крошечное дитя должно быть под силу этим всемогущим существам.       Двери покоев тихо приоткрываются и покрытые потемневшими письменами руки старой Нанке первыми показываются в покоях, а после заходит и она сама. Женщина дарит царице тёплую улыбку, щуря тёмные глаза. Морщины у неё на лице в последнее время казались чётче. Она устала так же сильно, как и другие женщины подле царицы. Нанке закрывает двери и проходит к Джиён. Вместе с собой она приносит запах свежих цветов и сладких благовоний, что раскуриваются в залах наложниц. Джиён в беззвучной мольбе протягивает свёрток с младенцем в знающие руки Нанке и та бережно берёт ребёнка. Не проходит и пары мгновений, как царица замолкает и изумлённо изучает блестящим взором лицо пожилой женщины. Джиён вздыхает с облегчением и прилегает на кушетке. Её груди раздуло от молока, соски ныли, а внизу всё болело и тянуло, не давая Джиён расслабиться хотя бы на мгновение. Рожавшие женщины посоветовали ей больше времени проводить с детьми, чтобы миновать все послеродовые муки, но очень быстро царица поняла, что это ей нисколько не помогает. Боль отступала лишь после лекарств, что приносил Юнхо. Встречи с ним стали ещё чаще, лекарь покидал покои царицы не больше, чем на пару часов, а после снова приходил и справлялся о её самочувствии. В поведении врача Джиён очень сильно ощущала искренность его намерений, несмотря ни на что, Джиён никогда не относилась к Юнхо предвзято, а после стольких дней вместе в сердцах считала его своим надёжным другом. Юнхо был предельно честен с ней — это её одновременно радовало и огорчало, потому что её муж таким не был.       — Со мной она никогда не замолкает, — хрипит Джиён, потирая глаза.       — Она чувствует твою усталость, — Нанке покачивает дитя и неспокойное создание прикрывает глазки. Наверняка она устала истошно орать и пора бы уже отдохнуть… — Оставь детей нянькам и кормилице. Ты царица, а только потом — мать. Тебе нельзя прийти в таком виде на празднество.       — Празднество? — Джиён хмурится и вся вдруг напрягается, отчего спазм скручивает ей ноги. — О чём ты говоришь?       Нанке складывает губы трубочкой в удивлении и её глаза становятся шире. Джиён чувствует, как к горлу прибивает горький ком и мышцы сводит тупая боль.       — Его Высочество объявил о рождении наследников, — осторожно начинает Нанке и Джиён до боли впивается ногтями в ладонь. — Через пару дней народ ждёт грандиозный пир.       — Оставайся с детьми, Нанке, — твёрдо говорит Джиён, с шипением поднимаясь с кушетки.       Царица перекидывает через плечо растрёпанную косу и быстрым шагом добирается до двери. Она старается не хлопнуть ими выходя, но к сожалению у неё не получается и спокойный доселе сын всхлипывает от испуга. Джиён хочет развернуться и попросить прощения у беззащитного ребёнка, который не виноват в её порывах, но ноги сами несут её по галереям, мимо внутреннего сада с прудом, мимо колонн и разлетающиеся лёгкие одежды её распугивают малюток пересмешников, скачущих по каменным подоконникам. Внутри неё неподъёмно замерла усталость, но дикая злость пронизывает каждый сосуд в теле и ослабшие после родов мышцы твердеют, отчего шаг ускоряется и кулаки сжимаются сами по себе. Как он мог ничего ей не сказать? Джиён ведь просила подождать хотя бы пару дней, дать ей оправиться и вместе выйти к народу, разделить эту радость… Она не рабыня, которой можно пользоваться и не считаться с её мнением, она свободная женщина. Она царица, сосватанная Сану могущественным человеком, а не проданная кобыла. Он не может так с ней поступать!       Джиён врывается в кабинет Сана ураганом, распахивая с грохотом двери и ругаясь на стражу. Её дикий взгляд быстро упирается в мужа, водящего тонким острием шпильки по карте на столе. Сан поднимает на неё глаза и Джиён кусает себя за щёку, вновь ощущая это. Его смиренное спокойствие, которое порой выводит её из себя. Царица пересекает комнату и хлопает по столу руками, отчего все фигурки на нём подскакивают и глухо падают на бок. Своим ударом Джиён рушит всю Империю.       — Почему ты ничего не сказал?! — её охрипший голос звенит под потолком, а от дикого взгляда иной бы уже побледнел. Но не Сан. Конечно, его это вовсе не пугает. Никогда не пугало. И Джиён это раздражает. — Я же просила тебя! Как ты можешь так поступать со мной?       Сан вежливо кряхтит и обходит в напряжённом молчании стол. Он встаёт рядом с женой и та вынуждена выпрямиться, приподнять голову. Она дёргает плечами, ощущая себя прибитой к земле в тени его величия. С ним всегда так. Сану не требовалось говорить, чтобы выразить свои чувства. Джиён стискивает зубы до боли в дёснах и моргает часто, сдерживая слёзы. Сан легко прикасается к её щеке и электрический импульс пронизывает уставшее тело, бурно реагируя на нежность.       — Чем дольше мы молчим, тем хуже для нас, — спокойно отвечает царь, водя пальцами по щеке жены. Нежно и трепетно, но продолжая смотреть на неё сверху ни на секунду не сбавляя это ясное превосходство над ней. — Хочешь, чтобы люди подумали, что ты не смогла разродиться? Умерла? Породила что-то настолько ужасное, что нам стыдно это показать? В этом дворце невозможно удержать сплетни, ты и сама знаешь, а они ведь покидают стены и растекаются по городу, с каждым новым словом обрастая подробностями. Я это сделал, чтобы уберечь твою репутацию. Наше положение не должно подвергаться сомнению, понимаешь, Джиён?       — Мы оба прекрасно знаем, что любые слухи можно прекратить, — цедит сквозь зубы царица. — Змей отравит любого. И это не стало бы проблемой…       — Стало бы, — Сан кладёт ладонь жене на плечо и вздыхает устало. — Джиён. Я уважаю то, что ты сделала для меня. Я благодарен тебе за дар, который ты преподнесла. Несмотря на все наши попытки, ты наконец-то справилась и я не могу выразить словами всё, что чувствую. Но мы должны помнить, кто мы такие, ты понимаешь? Мы не просто семья.       — Я помню, — царица трогает его за запястье и притупляет взгляд. — Я никогда об этом не забываю. Ты будто боишься считаться со мной. Даже после того, как я родила тебе детей, ты всё равно…       Она прикусывает губу и закрывает глаза, вдыхая тяжело воздух. Слёзы впитывают ресницы. Внутри так отвратительно горько. Вот он. Стоит перед ней. Самый великолепный мужчина из всех, что довелось повстречать. Тот, кому она отдала своё сердце, вверила душу и тело. Ради него Джиён готова на всё и она никогда не боялась это показывать. В ней с рождения не было сомнения в себе. Она клинок, который так просто не погнуть, не сломить. Но в лучах его обжигающего света калёное железо даёт трещины.       — Разве я плохо с тобой обращаюсь? — Сан берёт её лицо в руки, но царица не смотрит ему в глаза. — Джиён, я отдаю тебе больше времени, чем своим обязанностям… Я успокоил народ и сместил их внимание на золото и ожидание пира. Разве я сделал что-то плохое? Этого требует моё положение, я не могу этому противиться.       — Положение? — она смотрит на него всё-таки. Недоверчивый прищур таит в себе больше, чем кажется.       — Именно, — Сан отвечает на выпад и надавливает пальцами на её затылок. — Я твой царь, а только потом — муж. Я устал оправдываться перед тобой за то, что я должен делать, и потакать твоим капризам. Я ведь всегда рядом и я всегда приду к тебе, если ты позовёшь. Наши матери не были так вознаграждены своими мужьями, а тебе достаётся всё моё внимание. Этого тебе недостаточно?       Джиён моргает, сбрасывая слезинки и они катятся по щекам, оседая солью на руках Сана. Слова застревают у неё в глотке и если бы не усталость, может быть они бы вырвались на поверхность. Возможно она бы заслуженно была наказана за всё сказанное. Ворох мыслей вынуждает голову разболеться. Ей нужно было злиться или принять всё, как должное? В конце концов — он и правда поступил так, как того требовала ситуация. Вероятно надавил совет, чтобы не беспокоиться за свои головы. Джиён хорошо известно, как легко порой Саном управлять, если знать, за какую ниточку дёрнуть. Он не дурак, совсем не дурак, который вот так беспечно позволил бы собой пользоваться. Он слишком добр. К народу, к совету, ко всяким клятым жрецам и к ней. И эта доброта никогда не давала ему накалить конфликт. Сан уважает Джиён и она гордится этим, потому что нет чести более высокой, чем быть уважаемой женщиной в глазах царя. Он никогда не бывает слишком строг и резок, даже видя его в гневе, Джиён никогда не могла прочувствовать это до конца. Сан никогда не поступал с Джиён откровенно плохо. Он никогда не повышал голоса, но Джиён хорошо было известно, что его тяжёлый взгляд красноречивее всякого громкого слова. Даже в случаях обиды, он никогда не таил этого в себе, всегда такой отходчивый, улыбчивый, хороший и солнечный. Человек, за которым хотелось бы идти даже в пропасть, вверить ему всё, что есть. Джиён любит его до сводящих спазмов в крепких мышцах, она любит его всей душой. Но Сан всегда не до конца искренен с ней и она это чувствует подобно уколу острой шпильки под ребро. Его обходительность и доброта ценны и важны для неё, но…       — Ты любишь меня? — тихо спрашивает она и Сан в эту же секунду немеет всем телом. Джиён смотрит в тёмные глаза и ищет там ответ на свой вопрос. Кроме своего отражения в черноте зрачков она больше ничего не находит.       — Да, — Сан опускает взгляд на её поджатые губы. — Я люблю тебя.       Джиён шмыгает носом и облизывает пересохшие губы. Эти слова она повторяет про себя, по слогам их мысленно проговаривая. Сдавливающие горло комок отступает обратно в желудок, но кислый привкус остаётся на корне языка. Напоминание, что каждый раз между ними есть невидимая стена, которую никогда не преодолеть. Джиён не сокрушить её ни своей яростью, ни любовью. Напоминание, что он всегда не до конца честен с ней, даже признаваясь в любви.       — Посмотри на меня, — тише говорит Сан, стирая дорожки влаги с тёплых щёк.       — Я ужасно выгляжу, — бубнит она себе под нос.       — Оставь всю работу нянькам, — Сан пропускает пальцы через её умасленные волосы и прижимается лбом к её лбу. — Пойдём, уложим тебя спать.       Джиён вымученно улыбается. Как легко он умеет переигрывать всё в свою пользу. Так просто сокрушает все оборонительные иголки Джиён и сильное чувство недосказанности между ними всегда прячется глубоко в тень, отгоняемое сиянием заботы и теплоты. Вот оно, явление трещин. Единственная её слабость. Капля тепла и великодушия, трепетное внимание, ласка и Джиён готова в этом потеряться. Каждая минута наедине с Саном — её победа в бесконечной войне.

━━━━━━━━─❂─━━━━━━━━

      Сонхва растягивается на простынях, словно гибкая пантера, тянет руки к изголовью кровати и сладко зевает. Спутанные волосы опадают ему на лицо, шелковое покрывало соскальзывает с груди и тёплый ветер касается невидимыми нежными ладонями его обнажённой кожи. Солнце уже стремится к зениту, значит Сонхва снова проспал половину дня, пропустив и завтрак, и обед. Пустой живот призывно урчит, отчего морщинка залегает между чёрных бровей Сонхва и он откидывается на шёлковые подушки, лениво пробегая взглядом по своей комнате. На софе небрежно лежит вчерашняя одежда. Сонхва уверен, что от неё до сих пор пахнет густыми благовониями, которые постоянно жгла Сапфир. Последние несколько дней волхв проводил много времени с наложницей и после занятий едва мог добраться до своей кровати. В отличие от лёгкой, как пёрышко, Та, Сапфир была жестокой и требовательной наставницей. Её движения были чёткими. Как Сан владеет клинком, так Сапфир владеет своим телом. Смотря на неё Сонхва понимал, что ему далеко до такого совершенства, ведь каждая часть Сапфир знала сама, как двигаться и когда нужно быть скромной, а когда — неприличной. Однако Сапфир несколько раз похвалила волхва за его старание и это было сродни божественному благословлению. Сонхва благодарен ей за такие ценные уроки танцев, ведь её искусство неровня тому, что ему показывали проститутки из дворца бывшего правителя. Если в их движениях часто была лишь похоть, то в том, чему его научила Сапфир было таинство запретной страсти, тысячи слов и взглядов, вложенные в танец.       Сонхва садится на кровати и разминает мышцы плеч, пока его взгляд не трогает инкрустированного небольшого сундука у двери в покои. У него такого не было. Волхв щурится и рассматривает золочёный короб, украшенный драгоценными камнями. Кто его сюда принёс? И когда?       Сонхва соскальзывает с шелковых простыней и шествует по комнате полностью обнажённым. Каждый шаг отзывается пульсирующей болью в мышцах, но эта боль приятна. Она помогает Сонхва заземляться, избавляться от тревожного ожидания неизвестности и, в конце концов, просто снять напряжение. Сонхва трогает кончиками пальцев драгоценные камни на крышке сундука и усмехается себе под нос. Слишком дорого и изысканно. Он поднимает крышку и его губы растягиваются в самодовольной улыбке. По рукам пробегает приятная дрожь. Тончайшей работы невесомый шёлк. Белый, как лотосы в пруду. Золотые цепочки на руки и тело, золочёные монетки и полупрозрачная вуаль. Сонхва вытягивает одежду полностью и рассматривает. Мурашки пробегают по коже и волхв прикусывает нижнюю губу, ведя пальцами вдоль нежнейшей ткани.       Волхв не теряет времени и спешно примеряет подаренное. Все украшения он не трогает, лишь ныряет в роскошный шёлк, холодящий тело. Ткань не ощущается на коже, но широкие штаны и рукава струятся и перекатываются от движений и дуновений ветерка. Сонхва смотрит на себя в зеркало. Растрёпанные волосы вихрами спадают на его плечи, кажутся россыпью вороньих перьев на белоснежном покрывале. От одежд пахнет цветами апельсинов. Сонхва ведёт пальцами вдоль своего тела, поправляя складки и расправляя струящиеся куски ткани. Сомнения нет — это подарок от Сана. Он хочет, чтобы Сонхва танцевал в этом. Он хочет увидеть, как волхв нарядится в богатые шелка и покажет себя всем. Сонхва представляет довольную улыбку на лице Сана и кусает себя за нижнюю губу вновь. Сонхва здесь самый великолепный трофей, именно так выразилась Сапфир? Сан желает, чтобы он был ещё великолепнее? Чтобы невинный лик провидца скрывала вуаль, а всё остальное едва прятал изысканный шёлк. Сонхва касается губами нежной вуали и пропускает гладкую ткань по ладони. Ему становится трудно дышать.       Долгие недели с Саном в походе, те ночные беседы и долгие взгляды, всё это пронеслось ураганом по выстроенному по камушкам самообладанию, которое Сонхва воспитывал в себе много лет. Такое пристальное внимание со стороны царя плавило волхва, как огонь плавит воск.       «Ему нужен ты, не твой Бог.»       Сонхва долго думал над этими словами жреца Савитара. Он, как и следовало ожидать, способен заглянуть в души других людей даже не прибегая ни к какой магии. Ядовитая проницательность, сложившаяся из опыта и амбиций. Сонхва видит будущее и читает прошлое других людей, река времени протекает меж его пальцев и переливы солнечных бликов в воде являются фрагментами чьих-то жизней. Уён читает людей по их повадкам, слушает их слова и следит за ними, пока они даже не подозревают. И он уже давно прочитал Сонхва, а волхв по своему незнанию показал больше, чем следовало. Исследуя этих двоих Сонхва просчитался, глупо вычеркнув из списка царицу — Джиён. Если с Саном и Уёном ему ещё было что-то понятно, то что насчёт неё? В этой женщине строптивость дикого зверя и величие аристократки, она такая же ядовитая змея, как и Уён. Возможно она даже хуже, чем он. Возможно её амбиции и желание всем управлять сильнее, чем Сонхва может себе представить. В знамениях Огненного Бога Сонхва видел кольца змеи, предполагал, что этим удавом может быть неоднозначный жрец Савитара с сомнительной репутацией, но не лишённый всеобщего уважения, но чем больше Сонхва слушал и наблюдал, то всё больше склонялся к мысли, что сильнее Джиён Сана здесь никто не держит. Света Сана хватает на всех, глупо и расточительно он делится собой с другими, не задумываясь о том, что его всеобщая любовь однажды выйдет ему боком, что нет ничего вечного в мире, кроме Смерти, что его долгое падение однажды закончится и тело ударится о твердь земли. Сонхва пришёл сюда ради Сана и ради своей свободы. Если он так и не поймёт, чего от него хотят высшие силы, будет ли волхв достоин этой свободы? Или он просто нахлебник, так же самозабвенно купающийся в лучах царя, довольный его вниманием?       Сапфир сказала ему «Будь пламенем». Сонхва склонен думать, что он танцующий среди искр костра бесстрашный мотылёк, но никак не искра. Он вьётся белым шлейфом вдоль языков пламени, не опасаясь опалить свои крылья. Чтобы сберечь тепло он готов прыгнуть в костёр, но вовсе не стать им. Сиять ярко удел высших мира сего, а не кого-то вроде Сонхва. Вот он стоит перед зеркалом в свих красивых покоях с видом на лимонные деревья, на нём белоснежный шёлк и золотые украшения ожидают своего часа, а кто он есть? Сын женщины, лицо и имя которой стёрли пески бурь. Поцелованный огнём оборванец, возвысившийся почти до небес в своём бесценном даре. Ему открыты все ручьи чужих судеб, а своя — непроходимый тёмный брод. Сонхва проводит ладонью по своим волосам, распутывает колтуны пальцами и прикрывая глаза, тяжело вздыхает. Его чёрному броду нужно больше света. Больше, чем есть. Это опасно, если утратить самообладание, но полезно, если оставаться в своём уме.       Сан хочет танцев? Сонхва их ему даст.       Сан хочет украсить свой трофей? Пожалуйста.       Сан хочет знать будущее? Им придётся создавать его самим.

━━━━━━━━─❂─━━━━━━━━

      Нанке развернула Юнхо у покоев царицы и попросила пока не приходить. Лекарь поклонился пожилой госпоже, передал все необходимые припарки и лекарства, и в сердцах облегчённо выдохнув, отправился вдоль дворцовых галерей по переплётам цветастых арабесок.       На улице стоит духота и неподвижные тонкие тельца деревьев намекают на то, что скоро случился редкий дождь. Стайки маленьких пересмешников скачут по побитой плитке в одном из внутренних двориков, щебечут крошечными клювиками и дерутся за крупицы еды. Несколько дворцовых кошек навострили хвосты, и приняв боевую готовность, бдят за птицами, чуть подёргивая острыми ушками. Юнхо следит за этим некоторое время, прислонившись к тёплой стене. В последние дни он сильно устал и где-то глубоко внутри думал не о предстоящем празднике, а о нескольких днях безмятежного покоя, чтобы никто не дёргал его посреди ночи, потому что у царицы что-то разболелось или кто-то из младенцев вновь подозрительно притих. Повитухи удобно сбрасывают свою работу на одного единственного лекаря, совсем не принимая к сведению, что помимо царственной госпожи ему приходится лечить всех во дворце.       Чёрная кошка прыгает со скамейки и нападает на стайку птиц. Малютки громко разлетаются во все стороны, активно хлопая крылышками, но кошка прибивает к земле одну единственную пташку и впивается острыми клыками в нежную шейку. Юнхо прикрывает глаза и тяжело вздыхает. Редкий порыв жаркого ветра трогает его за лицо, пролетает вдоль и застревает в ветвях фруктовых деревьев. Скоро полдень и раз уж ему наказано к Джиён не приходить, правильно было бы посетить дневную службу в Храме тысячи солнц. Юнхо туда не торопится, он прислоняется головой к стене и позволяет себе отключиться, вслушаться в шарканье кошачьих лап и тихое плескание застоявшейся в фонтане воды. В памяти произвольно всплывают образы давно минувших лет: белый амфитеатр под открытым небом, выступление учителя, глупые шутки юношей в чистых туниках. Тоска по тому времени уже давно не пронизывает Юнхо сердце, лишь всплывает рваными облаками на периферии сознания, являясь не большим, чем отголоском занесённого песками прошлого. Единственное, что до сих пор вспоминается с уколом в груди — это родительский дом, виноградники и домашний алтарь Богини Мудрости. Сколько бы благовоний не жгли в стенах дворца, душа Юнхо всё равно принадлежала тем ароматам подношений, что родители делали великой Афине. Впрочем, ему нельзя себя жалеть. И поздно это делать. Река времени продолжает свой ход и никто не в силах нарушать этот порядок. Прошлого не вернуть, шрам от рабской татуировки не исчезнет, как и воспоминание о том, как выдающийся учёный стал хуже, чем грязный скот, в руках могущественных «варваров» из пустынь и сухих степей.       Кошка раздирает тушку птицы и мелкие перья разлетаются вокруг. Вторая самодовольно отвернула морду и сердито водит хвостом. Юнхо сочувствует пташке, но не осуждает кошку. Таков порядок вещей, говорит он сам себе, вспоминая Сонхва. Естественность такова, что кошка — хищница, а крохотная птичка — добыча. Юнхо прекрасно знает, что во дворце некоторые зовут его «пташкой» и никогда не считал это оскорблением. В этом была значительная доля правды. Пташка с выхоженными крыльями, спасённая из грязной клетки. Кошкой же или грозным диким зверем — Юнхо никогда не задумывался над этим. Кем бы не был его спаситель, до конца своих дней Юнхо ему обязан. И, что более волнительно, Юнхо к нему привязан.       Отпрянув от горячей стены, лекарь пропускает пятерню через волосы и распускает кожаный шнурок. Нежные светлые вихры обрамляют лицо и прикрывают лоб. Чистые белые одежды трогает стыдливо солнечный свет, редкие украшения греют кожу и недовольная кошка обвивает хвостом стройную щиколотку, тихо мяукает и поднимает желтоглазый хитрый прищур на лекаря.       — Пойдём, разыщешь беспечных пташек в храме, — тихо говорит он животному и то дёргает ушами. — Если не нарвёшься на ядовитую змею.       Тяжёлые двери Храма тысячи солнц уже были открыты, Юнхо слегка припозднился на дневную службу. Стражники покинули посты, чтобы посетить ритуал. Кристально-голубое небо затянули серые облака, воздух застыл и казался плотным, липким, пристающим к телу. Кошка шла за Юнхо до самого Храма, но увидев в цветах ящерицу, меняет свой маршрут. Созвездия не сияют, золотое светило словно опустило свои долгие лучи, подчиняясь воле небес. Из окон высоких резных минаретов слышится удар ритуального барабана и Юнхо ныряет в мистическое пространство храма.       Священные гимны поднимаются к созвездиям на потолке, пляшут вереницей слов между лент Савитара, заносятся хороводами в движениях храмовых танцоров. Юнхо проскальзывает между участников службы, чтобы оказаться поближе к ритуальному пространству. Подхватывая на ходу заученные песни некогда чужих ему гимнов, лекарь осторожно ощупывает взглядом видимую часть лица Верховного жреца, скользит по его рукам и замечая содрогание длинных узловатых пальцев, хмурит светлые брови.       Тигрица Дайя бодает лекаря в бедро, но не задерживается, а следует в гущу толпы, словно храмовая стражница. Между тигрицей и жрецом всегда была некая особенная связь, наверняка возникшая во времена, когда они оба были лишь детьми в стенах этого великого места. Порой казалось, что духи наполняют её зелёно-желтые глаза и присматривают за людьми, скользя меж ними во время мистерий. Юнхо не удивился бы, окажись это правдой. В этом крае всё может быть возможно.       Горько-кислая хвойная сома тревожит нутро, обжигая стенки резким вкусом. Губы сами складываются в слова священных гимнов, руки тянуться ввысь, отдавая уважение Солнечному Богу. Танцоры струятся белыми и золотыми лентами между людьми, трогают расслабленные тела крепкими руками, подпевают в такт ритуальных барабанов. Хвалебные стихи сменяются прошениями, звенят у Юнхо в голове, и сам он поёт их не пропуская слов. Мудрая сова посмотрит в который раз на него с осуждением, когда он вернётся в свою крошечную лечебницу, а ему как и всегда будет нечего сказать в своё оправдание. Его выбором, пожалуй, было лишь одно: жить или умирать. Сгнить в грязной клетке порабощённым рабом или жить в золоте дворцовых палат свободным, но подчинённым? Кто из людей поступил бы иначе?       Сочные плоды смаковниц разбирают неохотно. Солдаты поглядывают на облачённые в ткани тела танцовщиц в плотных вуалях, а послушники бьют их по тыльным сторонам ладоней за неподобающее поведение. Барабаны затихли. Гимны растворились у потолочных сводов меж звёзд. Дайя обошла владения и поласкавшись о пропахшие хвоей руки Верховного жреца, поспешила удалиться из Храма, словно на этом её работа здесь была окончена. Младшие жрецы приступили к уборке.       Юнхо не спеша следует в темноту узких коридоров храма, передавая своё угощение девчушке у статуи Савитара. Та кивает ему и прячет инжир между складок одежд. Здесь густо пахнет благовониями, ещё плотнее, чем в главном зале, но воздух не плотный, свежий и окутывающий, подобно дыму ритуальных костров. Это место нельзя посещать кому попало, но Юнхо, к счастью, не просто «кто-то».       В глаза бьёт свет и лекарь щурится. Горячие жаровни трещат от сожжённых в них трав, густой дым струится к высокому потолку и вытекает белёсой рекой в отверстие сверху. Деревянные длинные вазоны с лечебными и ароматическими травами заполняют почти всё пространство здесь. Инструменты для садоводства можно увидеть тут и там. В центре комнаты сколоченный из цельного куска дерева стол с наваленными на него пучками трав. Несколько ступок заполнены доверху сухими листьями и стеблями. Помимо прочего, погребальные инструменты поблёскивают отполированным металлом в свете ярких огней и свежие бинты напитываются маслами в деревянным чарках. В этом изобилии жизни и отголосков смерти Верховный жрец омывает руки чистой водой и его плечи дёргаются сами по себе.       — Ты так и не пришёл, — вместо приветствия сразу упрекает его Юнхо.       — Отнюдь, — жрец оборачивается и кривая его губ даёт Юнхо понять, что не прав здесь именно он. — Ты был с царицей. Я не смел беспокоить.       — Оставил бы записку, — лекарь закатывает глаза.       — Может я хотел, чтобы ты сам ко мне пришёл? — лёгкая язвительная улыбка раньше вывела бы Юнхо из себя, но спустя столько лет он сам только и может, что усмехнуться в ответ. Сложно, всё-таки, общаться лицом к лицу с тем, чьего лица никогда и не видишь. Юнхо вообще сомневался, что кто-либо в стенах дворца знает наверняка, кто прячется под солнцем и звёздами.       — Я и пришёл, — лекарь разводит руками. — Только без лекарств.       — Но, вероятно, с новостями, — жрец подходит к своему столу и перекидывает горсть листьев из одной ступки в другую. Подливает масла и принимается толочь это пестиком. Резкий запах шалфея бьёт в нос. — Как поживает царственная госпожа?       — Весьма гневно покинула свои покои, как я слышал.       Жрец усмехается себе под нос и добавляет в ступку сушеных цветков о происхождении которых Юнхо даже не хочет догадываться. В этом месте происходили как и приготовления к храмовых службам, так и погребальные обряды. Одному лишь Уёну известно, кому предназначена эта смесь: живым или умершим.       — Передай ей в следующий раз от меня, что в её положении нельзя так себя вести. Это может вредно отразиться на младенцах.       — Я не хочу, чтобы моя голова оказалась отдельно от тела сразу же после таких слов, — лекарь вежливо улыбается. Жрец пропускает смешок, приподнимает голову и Юнхо знает, что на него смотрят.       — Как бы она сама не оказалась в таком положении, — ворчит он в ответ. — Несколько дней прошло, она не позволяет ни мне, ни другим жрецам провести ритуалы для защиты новорожденных.       — Она пошла к царю, — Юнхо замирает на мгновение, прослеживая реакцию. — Он-то должен её вразумить.       Уён кидает пестик в ступке и нервно цокает языком. Пучок каких-то трав летит в жаровню и та заходится голодным треском, жадно пожирая сухие стебли. Юнхо улыбается уголком губ, но намеренно отворачивается, чтобы жрец не заметил. Юнхо всегда доставляло некоторое удовольствие наблюдать за этим. Он не знал, что кроется за всем этим, как и Минги, с которым они неоднократно обсуждали происходящее между жрецом и царственными супругами, но каждый раз был таким же интригующим, как первый. Все наверняка знали, что царица Верховного жреца не переносит на дух, все знали, что с царём всё полностью наоборот. Кто из них троих застрял между двух огней? Юнхо склоняется к мысли, что Сан. Этому мужчине и правда даровано всё самое лучшее, включая терпение и самообладание, иной правитель, наделённый нравом более резким, давно бы казнил и того, и другую, не переваривая все эти капризы.       — Вы чем-то не довольны, уважаемый жрец? — лукавит лекарь, хотя знает, что ходит в такие моменты по лезвию.       — Ведёт себя как идиотка эта невыносимая женщина, а переживаю из-за этого я, — жрец запускает руки под капюшон, вероятно поправляя маску. — Никакой благодарности. Как и всегда.       — Благодарности? — Юнхо приподнимает брови не совсем улавливая, к чему это он.       — На всё воля Богов, а Джиён пренебрегает этим из раза в раз, — Уён выпускает из плотных бинтов один из своих ритуальных серпов и кидает его в разогретую жаровню раскалятся. — Там, откуда ты, люди боятся гневать Богов? Ты говорил, что они весьма капризны.       — Боятся. Как и везде. Вряд ли волхв вздумает перечить воле Огненного Бога, иноземец вроде меня противиться решению олимпийцев, а вы…       Жрец разводит руками, как бы подтверждая сказанным свои собственные слова.       — Волхв видел пугающее знамение в ритуальных кострах, — мрачно говорит маг, перевязывая ниткой пучок из стеблей базилика. — Я не провидец, но не удивлюсь, если все беды обрушаться на нас из-за одной единственной женщины.       — Разве ты сам не накаляешь её до предела? Все её проклятия лишь для тебя.       — Думаешь, я не пробовал поступать иначе? — руки жреца дрожат, но он вдруг замирает и его серьёзный тон звучит слишком непривычно. — Она сама хочет войны, но теперь заходит слишком далеко, подвергая опасности не только бестолковую себя, но и детей царя. Я ей такого не прощу.       — Скоро празднество. Сделай это частью церемонии.       — Именно к этому я и готовлюсь, — жрец очерчивает ладонью свой стол. — Я думаю, тебе уже пора. Спасибо, что пришёл.       — Я не твой шпион, — Юнхо вновь закатывает глаза.       — Я и не думал о тебе в таком ключе. Я не плачу тебе за информацию, ты даёшь её мне добровольно. Если сочтёшь нужным, можешь передать всё мною сказанное хоть царю, хоть каждой собаке в городе. Этот слух я спущу всем нам с рук.       — Какая щедрость с твоей стороны. В последнее время ты всё чаще меня пугаешь. Неужели ты и правда человек?       — Которому очень не хватает сна, — усмехается жрец в который раз. — Я зайду сегодня после вечерней службы. За лекарством. Сделай покрепче. Мне нужно больше сил перед праздником.       — Как скажешь.       — Всё, иди. Полагаю, тебя уже заждались.       Юнхо издаёт удивлённый вздох, но решает не спрашивать, что Уён имеет ввиду.       Минуя основной ритуальный зал, Юнхо мельком осматривает его: младшие жрецы старательно вычищают плоские камни, танцоры обучают новичков, послушники бездельно слоняются туда-сюда, показательно натирают до блеска савитаровы ленты, нисходящие до земли с высоты колесницы. Сквозь солнечные окна не проходят длинные лучи, за толстыми стенами храма слышится характерный шелест и шум, в воздухе ощущается тонкий свежий аромат.       Девчушка, принявшая от Юнхо инжир, нагоняет его у перехода из зала к выходу и неуверенно дёргает за белые одежды. Лекарь оборачивается и смотрит на неё сверху вниз. Она протягивает ему маленький мешочек с завязками-кисточками и её тёмные глаза щурятся от робкой улыбки, скрытой плотной вуалью.       — Что это? — Юнхо научен жизнью. Как бы добр он не был со всеми, доброту в свой адрес он никогда не принимал за чистую монету. Разве что один единственный раз, но он об этом ни жалел ни дня.       — Угощения не раздают просто так, — тонкий голос звучит из-под вуали. — Примите в знак моей благодарности. Это амулет.       Юнхо щурится, но цепляет длинным пальцем верёвки мешочка. Он увесистый. Девушка кланяется ему и убегает, часто перебирая ногами. Ещё какое-то время Юнхо смотрит ей в спину и держит внезапный подарок на ладони. Проблема этого дворца и города в целом, стоит думать, лишь в том, что никогда не знаешь наверняка, люди поступают так, потому что их душа непреступно чиста или потому что за ними есть кто-то другой, преследующий свои цели. Лекарь не раскрывает тесёмки, кидает подарок в карман и разворачивается к выходу из Храма тысячи солнц.       Из открытых настежь дверей в тьму храма проникает дневной свет и стена серого дождя застилает улицу, одним массивным полотном накрывая и тонкие тельца фруктовых деревьев, и ковры бархатцев, и разогретую полуденной духотой плитку дорожек.       У дверей, прижавшись к одной из резных половинок, Юнхо видит высокую статную фигуру. Он стоит сложив на груди руки и перекрестив ноги. Расслабленный. Задумчиво смотрит как крупные капли воды разбиваются о сочные листья, растекаются ручьями меж бороздок плит и приминают к земле пушистые рыжие цветки. Умасленная чёрная коса свисает с плеча и её кончик украшен золотым кольцом. Юнхо не спешит к нему, осматривает издалека, словно некая часть его души хочет запомнить каждую деталь. Длинные ноги плотно охватывают штаны из прочной ткани и кожаные ремни перетянуты вокруг крупных бёдер. Лёгкий жилет едва скрывает гибкий торс с рядами чистых бинтов. На левой руке очередной кожаный ремень пережимает железный бицепс и несколько вздутых вен тянуться в разные стороны от затянутой пряжки. Юнхо прикусывает себя за щёку, неизвестно зачем вспоминая, как именно ощущается загорелая кожа Минги, как напрягаются крепкие мышцы, когда лекарь к нему прикасается. Волна стыдливого жара прокатывается с низа живота до кончиков ушей, и Юнхо опускает глаза в пол, когда подходит достаточно близко.       — И давно ты здесь стоишь? — Юнхо выглядывает на улицу и вдыхает полной грудью прохладный влажный воздух.       — С тех пор, как служба закончилась, — Минги переводит взгляд на лекаря и пухлые губы растягиваются в улыбке. — Ты так быстро куда-то улизнул. Я решил тебя подождать.       Юнхо приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но замолкает. Уён говорил об этом. Чёртов плут всегда знает всё, что происходит вокруг, а ведь ни один его подопечный не подходил пока они разговаривали. Как он умудряется всё замечать?       — Разве у тебя нет никаких дел? — Юнхо встаёт рядом с Минги так близко, что они могли бы касаться плечами, но оба выдерживают дистанцию.       — Были, но так кстати начался дождь, — генерал усмехается и прикрывает расслабленно глаза. Длинные ресницы слегка дрожат и Юнхо заворожённо смотрит на его лицо.       — Для кого-то вроде тебя дождь действительно весомая причина, чтобы пренебрегать обязанностями.       — Никуда они от меня не убегут, — Минги вытягивает руку и крупные капли разбиваются о его широкую ладонь. — Стоит ли промокать ради каких-то дел?       Лекарь смеётся его словам. Минги есть Минги. Боги учат их с детства, что только прибывая в гармонии со всеми частями своей души: порядком и хаосом, можно обрести мудрость жизни. Спешка перевешивает чашу весов хаоса, вытесняя порядок и склоняя к необдуманным поступкам. Их понимание мирской жизни — вот что навсегда будет закрыто от Юнхо, впитавшего в себя иноземные верования и обычаи. Минги не был выдающимся примером баланса, к такому скорее можно было отнести их правителя, однако для своего взвинченного и ранимого темперамента, молодой генерал справлялся с колебаниями достаточно хорошо.       — Дождь — это ниспосланное с неба очищение и божественная благодать, — повторяет Юнхо некогда заученные слова учителя. — Должны ли мы прятаться от такой оказанной нам чести?       — Дела от меня не убегут, а вот ты… — Минги расстроенно кривит брови. — Побудь со мной.       — Генерал Сон, неужели вы боитесь растаять? — подтрунивает Юнхо, толкая его острым локтем в бок. Ниже незажившей раны, чтобы не причинить боль. — В лечебнице есть очаг и горячая еда. Будешь стоять тут или пойдёшь со мной? Не то я, всё же, убегу.       Блеск в глазах Минги вынуждает что-то внутри Юнхо с грохотом перевернуться и разбиться. Дождь не на секунду не прекращается, плотное полотно воды застилает всё вокруг, скрывая из виду далёкие минареты и сады. Юнхо, долго не размышляя, берёт Минги за руку и тянет за собой в эту стену охлаждающей влаги.

━━━━━━━━─❂─━━━━━━━━

      В залах гарема было тихо, когда Сонхва переступил порог уединённых покоев. Несколько наложниц устало возлегали на подушках и на грани полудрёмы переговаривались между собой о чём-то. Госпожа Нанке редко появлялась здесь в последние дни, но с её обязанностями хорошо справлялись старшие женщины в гареме, обеспечивая порядок и спокойствие. Сонхва не видел Та уже несколько дней, поскольку для неё подготовили сложный номер и бедный мотылёк танцевала до тех пор, пока не падала без сил. Девушки, играющие для неё, репетировали с другими музыкантами и возвращались в спальни лишь глубокой ночью. В преддверии празднества здесь стало пустовато и одиноко. Всё-таки весь шарм этого места создавали девушки, а не сады и дорогие ковры.       Сонхва тихо проходит вдоль увешанных невесомыми занавесками порталов и заглядывает в маленькие дворики со скамейками, цветами и фруктовыми деревьями. В одном из них он встречает молодых девушек, которые попали в гарем недавно, привезенные из его же города. Те смотрят на него злобно, хмурят тёмные брови, словно не их непутёвый царь проиграл бой Сану, а сам Сонхва. Это был уже не первый раз, но Сонхва считал их исключением, а не правилом. Другие девушки, исповедовавшие ранее его религию, осторожно обращались к нему и не считали виноватым в том, что с ними всеми произошло. С себя же Сонхва снял всю ответственность. Он говорил бывшему правителю, что его ждёт беда. Слушал ли он его? В бокале не хватало вина и шлюха стонала недостаточно убедительно, вот что тогда волновало правителя. От повстанца, поведшего за собой народ и захватившего власть, в том человеке не было уже ничего.       Жадным глупцам нечего делать на троне.       В дальних залах совсем тихо и в редких высоких жаровнях танцуют огоньки. Белые длинные занавески тревожит вечерний ветерок, тянущий с собой прохладу прошедшего днём ливня. Пахнет свежестью. Сонхва ныряет в разлёт занавесок и замирает, не смея шуметь. Мощная крона старого лимонного дерева закрывает собой практически весь дворик. Его ствол некогда пронзила молния, но дерево выжило и воспряло с новой силой. С одной стороны ветви тянутся вниз под тяжестью неспелых фруктов, а с другой даже нет намёка на завязь. Чудо природы. Под мощью древа симметричным кругом выставлены невысокие камни. Пунцовый порошок на них выкрасил верхушки в характерный цвет, а пятачок в центре уже давно не видал молодой травы. Свечи плачут восковыми слезами прямо на влажный песок, освещают маленькое пространство, вырезанные знаки на камнях, и стройную фигуру Сапфир. Её руки расписаны свежей киноварью, а волосы распущены. Скоро, думает Сонхва, совсем скоро она выйдет замуж за одного из царских чиновников.       У семи ритуальных камней женщины молятся об удачном зачатии, лёгкой беременности и благополучных родах. В храмах таких строений нет, и ни один жрец не стал бы ухаживать за ними. В этих залах порой обращались к обычаям настолько древним, что сами пески великой пустыни изумлялись. Сапфир приходила сюда несколько раз, сидела часами в окружении безмолвных камней и умоляла духов и Богов даровать ей здоровое дитя, дать ей его выносить для будущего мужа. Она уже не юная девица. Её золотой час давно прошёл. То, что её согласился взять в жёны визирь — уже благодать, но она не может его разочаровать. От этого брака зависит её свобода, безопасность, положение, продолжение рода. На плечах всех женщин порой невыносимая ноша, с которой не смог бы справиться ни один мужчина.       Её ровная спина кривится и Сапфир оборачивается. Тёмные глаза ловят блики танцующих огоньков и Сонхва чувствует себя слегка тревожно. Эта женщина оказывала на него сильное влияние, её аура была настолько мощной, что порой ему просто не хватало смелости с ней соревноваться. Впрочем, ему незачем. Он оракул, его удел выше разделения на мужчин и женщин. По крайней мере Сонхва хотелось себя этим успокаивать.       — И снова ты здесь, — ровно говорит она, поднимаясь на ноги. Отряхивает платье от песка и взмахом широкого рукава тушит свечи, погружая крошечный дворик в полумрак. — Готов узнать самую тяжёлую часть танца?       — Именно за этим я и пришёл, — Сонхва кивает ей. Сапфир подходит ближе и смело смотрит ему в глаза, чуть приподняв голову.       — Видеть, слышать, чувствовать ты научился, — говорит она менторским тоном. — Пора научиться быть совершенством. Недостаточно быть таким красивым, волхв, чтобы почтительно занимать самое удачное положение среди трофеев — стоит блестеть ярче всех. Пленить взглядом, голосом, своим телом. Пойдём в зал, я покажу, но учти, мой дорогой ученик, что это знание не терпит ошибок. Облажаешься в самый ответственный момент и второго шанса больше не будет. Мотыльки, всё-таки, сгорают в огне.       — А что идёт после того, как все шесть знаний будут закреплены? — следуя за Сапфир, Сонхва впервые за всё время решается спросить у неё, ради чего все изученные им движения, практики и философия.       — Седьмому я не могу тебя научить, ты должен понять сам, — Сапфир бросает на него беглый взгляд. — Это ничто иное, как твое предназначение. Поймёшь, что тебе нужно, и сам разберёшься, что кроется в самом конце. Совсем как твои видения, не правда ли?       Сонхва притихает. В танце рождается истина, сказала ему Сапфир в первый раз. Из тех навыков, что она дала ему, волхву открылись грани человеческих чувств и ощущений, вложенных в движение тела. Его задачей было лишь правильно всем этим воспользоваться, показать танец, раскрывающий его с другой стороны. Быть больше, чем нерешительным мотыльком, греющимся слишком близко у огня.       — Ты много думаешь, — цокает Сапфир, останавливаясь репетицию в который раз. — Твоё лицо должно выражать вовлечённость, а не бремя твоего бытия в этом мире. Контролируй свой взор, он должен быть так же отточен, как и движения.       — Ох, моя госпожа, — Сонхва удручённо вздыхает, сгибаясь немного пополам от усталости.       — Что? Начинаешь сомневаться в себе? — она подходит ближе и смотрит на него не читаемо. — Так и думала. Как же ты можешь исправить своё положение, если не способен осилить даже танец?       Сонхва смотрит на неё и от взора диких глаз, очерченных тонкими линиями чёрной сурьмы, ему становится дурно. Её растрепанный образ напоминает ему девушек из дворца, что учили его танцевать при прежнем правителе. Распутство, спрятанное под вуаль. Женщина с фальшивым именем, знающая больше, чем многие здесь. Очередная змея, принявшая прекрасный облик. Её ремесло Сонхва не известно, но впитывая с каждым днём её слова и учение, Сонхва был склонен думать, что в прошлом она была не самой простой оборванкой, снискавшей защиты здесь, в гареме царя. Её образование выходило за пределы того, чему Нанке учила наложниц. Подкованность Сапфир во всём делала её похожей на одного небезызвестного жреца, способного узнать все сплетни в городе за то время, пока догорит палочка благовоний. Амбиции превыше всего.       — Кто тебя этому научил? — расправляясь, Сонхва начинает сначала, но бросает косые взгляды на наставницу.       — Тебе не обязательно это знать, — ощетинивает женщина.       — Несправедливо, что ты позволяешь себе так вероломно лезть ко мне в голову, а сама увиливаешь, словно змея, — осторожно нападает Сонхва, извиваясь в танце. Украшения на руках и ногах позвякивают в такт движениям.       — Тебе стоит быть ещё осторожнее, коль подобное ты считаешь несправедливым, — она звучно усмехается. — Жизнь, в целом, несправедлива, об этом-то ты хоть знаешь?       — Хочешь сказать, что не видишь во мне ничего угрожающего?       — Одно твоё прикосновение — и вся моя жизнь у тебя перед глазами. Ты хуже голодного шакала в пустыне.       Сонхва принимает её слова к сведению. Он никогда не использовал свой дар в корыстных целях, чтобы посмотреть нечто человеком скрываемое. Это было бы актом вопиющего неуважения. В его руках сила, которой следует пользоваться осторожно, пусть даже раздирает изнутри любопытство. За всё время, что они провели вместе, он намерено не смотрел в огни и избегал случайных соприкосновений с женщиной. Сапфир, в свою очередь, с самого начала дала понять, что не потерпит никаких попыток забраться под её скорлупу.       Сапфир возвращает их к обучению и Сонхва сосредотачивается на движениях, стараясь абстрагироваться от всего вокруг. Холодный ветерок, тревожащий тонкие занавески, проникает в зал и покусывает за обнаженные части тела. В полумраке горящих жаровен парящая в танце Сапфир напоминает ему что-то давно забытое, затерянное в песках времени. Её длинные волосы чёрным полотном следуют за ней, украшения звенят, вуаль приподнимается, опасно открывая взору точёный подбородок и тёмные полные губы. Перед глазами мельтешат тонкие линии киновари, покрывающей её руки. Она напоминает Сонхва его мать, танцевавшую на улицах, чтобы заработать им на жизнь. Этот образ давно испарился из памяти, но сейчас, когда снопы багровых искр растворяются в воздухе и наложница хлопает в ладоши, перед провидцем впервые за столько лет чётко возникла госпожа его сердца. Всё ещё со стёртыми чертами лица, но он уверен — это именно она, его мама.       Сапфир хлопает ещё раз и наваждение исчезает. Сонхва часто моргает и продолжает танцевать. Он двигается в том же ритме, что и она, в такт звону украшений и хлопков. Усталость сковывает мышцы, но они продолжают танцевать. Сапфир никогда не позволяла так просто закончить репетицию, оправдываться усталостью было для неё неуважительной причиной. Танец не терпит такого пренебрежения к себе, говорила она и заставляла сбитого с ног провидца вставать и продолжать. Сонхва был ей благодарен, она всё-таки постаралась на славу и сделала его тело более выносливым.       Сапфир вдруг замирает и браслеты её жалобно звякают, а после затихают. Сонхва притормаживает и оборачивается к наставнице. Двери зала открываются и в них показывается сначала старая Нанке, лицо которой скопило в себе слишком много усталости, отчего серые морщины глубокими бороздами впились в её кожу. Сапфир делает шаг к ней, но не успевает она сделать другой, как сгибается в поклоне, роняя длинные волосы на пол. Сонхва следит взглядом за вошедшей процессией и сам опускает голову в почтении.       Царица в сопровождении нескольких наложниц-служанок идёт позади Нанке. Чёрная тугая коса раскачивается у неё за спиной, а закрытое платье многослойное платье закрывает её опустевший живот, полные груди, руки. Киноварная метка зияет во лбу, укрывшись золотом короны точно закатное солнце в ореоле лучей. Поступь царственной госпожи грациозна, подобно тигрице она идёт позади, и глубокий дикий взгляд скользит вдоль убранства зала. Сонхва дёргается от знакомого ощущения пробегающего по спине холода и поднимает взгляд. Он встречается с ней глазами и во рту тот час становится неприятно сухо. Её лицо хранит тень усталости, но Джиён изо всех сил старается не показывать этого. Её полные губы кривятся и волхв ощущает себя прибитым к полу, впитывая в себя это выражение лица.       — Почему здесь мужчина? — первое, что говорит Джиён и её слегка хрипловатый голос прокатывается по залам, трепещет гулким отголоском среди колыхающихся занавесок и впивается Сонхва в виски, подобно удару молота о наковальню.       — Он волхв, Ваше Высочество, — Нанке бросает на жреца незаинтересованный взгляд и трогает царицу за руку, поглаживая большим пальцем. — Наш повелитель дал слово, что жрец чужого Бога пришёл сюда лишь с благими намерениями. Разве мы можем сомневаться в словах царя?       — Он приходил сюда? — Джиён приподнимает брови, удивлённо смотря на Нанке. Сапфир косо смотрит на Сонхва и тому становится ещё более некомфортно среди всех этих женщин.       — Да, госпожа. Ради волхва, — не скрывает Нанке. Лицо же царицы постепенно приобретает сероватый вид. Сонхва следит за ней аккуратно, всё-таки она полная противоположность Сана — спокойного и сдержанного. В неё за доли секунд вскипает некая злость и ярость, отражающаяся и на лице, и в дрожи рук.       — И чем же здесь занимается провидец?       — Танцует, моя царица, — подаёт голос Сапфир и Джиён с некой брезгливостью смотрит на неё.       — Я назначила Сапфир ответственной за танцы на предстоящем торжестве, госпожа, — Нанке всё ещё держит её за руку, но едва ли это сдерживает растекающееся в Джиён недоверие.       — Торжестве, несомненно, — нехотя усмехается царица. — Нанке, давай присядем. Расскажи мне подробнее, что ждёт нас на празднестве.       — Это должно стать сюрпризом для вас, — Нанке тепло улыбается, хотя её взгляд вовсе не излучает радость. Сонхва не смеет двигаться, лишь наблюдает и ему не сложно догадаться, что их разговор, как тут часто бывает, полон знакомых слов, но лишён привычного смысла.       Они усаживаются на подушки и служанки царицы удаляются, чтобы принести закуски и напитки. Царица откидывается удобно, опускает чёрную косу на плечо и жестом подзывает сесть рядом и Сапфир, и волхва. Сапфир идёт неспеша, подобно напуганной кошке так и норовит прижаться к земле и поджать хвост. Сонхва же старается быть спокойным. Он давно хотел узнать эту женщину чуточку ближе, хотя бы столкнуться с ней лицом к лицу и приоткрыть для себя ещё один ларец тайн этого дворца. Преданности Сана ведь должна быть весомая причина? Не зря он сказал, что таких, как она, следует слушать. В этой женщине ощущается царственная закалка, она не простолюдинка, в ней сосредоточена сила, власть и природное могущество. Её дикий взгляд говорит красноречивее слов, однако внимание Сонхва больше цепляет чёрная родинка под одним из них. Такая тонкая деталь, разбавляющая острый и дикий лик царицы.       — Неужели волхв будет танцевать для нас вместе с наложницами? — Джиён смотрит на него свысока, гордо держа царскую осанку. В представлении Сонхва царицы должны напоминать не то первый луч солнца или бледный лик луны, Джиён же напоминала ему не то терновый куст, норовящий проткнуть тебя всеми имеющимися шипами, не то глубокую заводь реки, где охотятся крокодилы. — Ваше дело настолько бесполезно здесь, что другого не осталось?       — Ваше Высочество, — Нанке аккуратно кряхтит и привлекает к себе внимание. — Этот человек может и служит иным Богам, но в его руках страшная сила. Простите мне мою дерзость, но не стоит ему грубить.       Джиён очень здорово реагирует на замечание старой Нанке. Всё же уважение к той, кто сделал царицу царицей играет важную роль. Сонхва же чувствует себя удовлетворённым, ведь с его губ могли сорваться не менее колкие грубости, способные легко пошатнуть его и так неустойчивое положение. Нанке сгладила углы.       — Что же ты сделал для моего мужа, что он пощадил тебя? — Джиён щурит глаза. Сонхва сжимает меж пальцев кисточку подушки.       — Предал своего царя, — позже отвечает волхв и в диких глазах напротив мелькает странный блеск. Он не знает: хороший или плохой.       — Какая дерзость, — удивлённо отвечает царица.       — Не могу не согласиться, — волхв жмёт плечами. — Но я не готов был умирать за самодура. К тому же мне являлись знаки и видения, опрометчиво было бы так просто отдать свою жизнь.       — Все вы, жрецы, не упускаете возможностей. Предать ради того, чтобы спасти свою шкуру, весьма в духе тех, кто посвящает себя Богам, — дерзкая улыбка трогает её губы и Сонхва не моргая наблюдает за ней.       — Это свойственно всем людям, Ваше Высочество. Ценнее нашей жизни может быть разве что свобода. Если человек не хочет сражаться не за свободу, не за свою жизнь, то он и не человек вовсе. Разве вы никогда так не поступали?       Джиён задумывается. Служанка льёт сладкое вино в серебряный кубок и подаёт его царице. Сапфир, кажется, старается дышать через раз, словно в присутствии царицы вся её сила стёрлась в пыль. Нанке же медленно жуёт кусочек козьего сыра и с неким удовольствием наблюдает за беседой. В танце тонких занавесок показывается кусочек ясного ночного неба и неполный диск бледной луны.       — Ты считаешь себя свободным, волхв? — её полные губы блестят от сладкого вина. Сонхва задерживает на них взгляд, но не видит в них женской привлекательности. Блеск на них сродни отметине змеиного яда.       — Я свободен не больше, чем вы, моя госпожа, — Сонхва решает для себя, что с ней он должен быть осторожен, но в ровной степени дерзок.       — Чем я? — она складывает губы трубочкой в удивлении и клонит голову чуть в бок, пристально рассматривая Сонхва. Сапфир рядом бросает ошалевший взгляд в сторону волхва. — Достаточно одного моего слова и тебя посадят на цепь, как собаку. Как ты можешь нас сравнивать?       — И даже это не сделает меня менее свободным, чем вы, Ваше Высочество, — Сонхва позволяет себе усмехнуться. Нанке замирает, осматривая его бегло.       — Видел ли ты изувеченных жрецов в Храме тысячи солнц? — рассматривая свою руку и перстни на ней, Джиён старается выглядеть отрешённой от беседы. Но Сонхва прекрасно понимает, что его слова задевают все струны её сердца и несогласие с её властью провоцируют царицу на колкости. — Им отрезают языки и выжигают глаза, если они лезут не в свои дела.       — Видел, — спокойно отвечает Сонхва, хотя едва ли мог вспомнить лица всех, кто служит в храме. Большинство младших жрецов были покрыты и прятались под покрывалами звёзд, скрываясь от посторонних глаз. Для волхва это не стало каким-то открытием, ведь он успел изучить невыносимый нрав Верховного жреца достаточно хорошо, чтобы не сомневаться в правдивости слов царицы. — Ещё в своём храме под открытым небом и полотном звёзд, я видел в огне танец двух жалящих друг друга змей, в ритуальном кострище Савитара мне явилось видение о ребёнке и отобранной лунным ятаганом жизни. Так уж вышло, что без глаз и языка я никак не смогу истолковать всё, что являет мне пламя.       Джиён приоткрывает рот, но ничего не говорит. Нанке вздрагивает от тона с котором Сонхва разговаривал. Побледневшая Сапфир позволяет себе расправить сжатые плечи и густые чёрные брови её изгибаются двумя ломанными линиями. Сонхва не боится смотреть царице в глаза. Её дикий чёрный взор вовсе его не пугает, пусть и тревожит низменное человеческое существо, напоминающее, что весь людской род — рабский, привыкший подчиняться и валяться в ногах других людей или отбивать лбы и колени в поклонениях Божествам. Сан был царём рождён, в нём была сила. Джиён же царицей воспитана, выделана из крепкой породы острым инструментом опытного мастера. Сан принимал своё положение как должное, доставшееся ему без труда, по праву рождения, от крови отца, что ранее правил этими землями и склонял перед собой народы. Джиён вгрызлась в свой статус зубами, пустила корни, вшила его в себя, сделала своей частью, стараясь изжить всё то, что приближало её к простым смертным. Посему угрозы её не больше, чем оборонительная стойка. Как кобра расправляет свой капюшон, так Джиён ощетинивается, чтобы напугать противника сильнее, сберечь себя от опасности.       — Хватило бы тебе смелости так разговаривать со мной, не имей ты при себе снисхождение моего мужа? — Джиён вдруг усмехается надменно. Снова. Сонхва на секунду ошарашен прямотой её слов, но держит лицо.       Волхв смотрит на царицу молча. Его поза расслаблена, прежнее напряжение отступает прочь, освобождая уверенность и стойкое чувство, что он, вообще-то, не просто мальчишка, которому могут указывать. Пусть он рождён простой танцовщицей, не имеющей гроша за душой, пусть он не знает, кто был его отцом, однажды священное пламя приняло его в свои горячие объятия и Огненный Бог наполнил жизнь волхва смыслом. Калёное железо не касалось его лица, рабские кандалы никогда не тёрли нежные запястья. Царь-самодур пусть и перегибал палку в своих извращениях, в глубине своей нищей души он был напуган могуществом того, кто добровольно ему служит.       Сонхва переводит взгляд на танец языков пламени в жаровне. Раскалённые угли потрескивают от жара, гибкие тела огоньков извиваются змеями в горячем танце, сплетаясь и разбегаясь в разные стороны. Блестящие искры уносятся поодиночке вверх, растворяясь в полумраке высоких потолков роскошной залы. В первобытном танце огня Сонхва улавливает движение, щурится и задержав дыхание, впервые за последнее время видит. Фонарики рыжих физалисов тревожит ветер и мать качает на руках дочь. Мраморная яблоня истекает кровавыми слезами, объятая голодным пламенем. Тень затмевает сияние тысячи солнц и множество чёрных цепких рук ползут из мрака, поглощая всё вокруг.       Холодная ладонь Сапфир на покрытом одеждой запястье отрезвляет заплутавший в видениях разум, и Сонхва дёргается в испуге. Волхв громко дышит и испарина у него на лбу норовит обратиться струйками пота, застилающего взор. Джиён напрягается всем телом и ранее расслабленные мышцы её сводит судорогой, отчего вся её статная поза искривляется подобно стеблям плюща. Нанке боится моргать и её старое лицо сереет от накатившей тишины.       — Что… — Джиён медленно двигает пересохшими губами, пока её служанки застывшие, словно в трансе, не смеют лить ей в кубок вина. Царица опускает взгляд на золотое око у волхва на груди и вся вздрагивает.       — Это было видение? — Сапфир впервые говорит за всё это время и голос её хрипит. Она заглядывает волхву в лицо, убрав спешно от него свои руки. Всё ещё боится, что он заглянет и в её душу.       — Владыка Огня так не многословен, — Сонхва трёт переносицу и хмурится.       — Что ты видел? — Джиён подаётся вперёд. В её диких чёрных глазах плещется искрами интерес.       — Гнев здешних Богов, Ваше Высочество, — Сонхва смотрит на её лицо. — Тьма поглотила Солнце, поглотила всё.       Джиён бледнеет, но вместе с этим Сонхва замечает в ней какое-то… озарение. Словно она сама видела в пламени те же знамёна и поняла волхва без излишних толкований. Старая Нанке пристально смотрит на неё, пока Сапфир вновь не смеет поднять головы. Что между этими женщинами происходит?       — Мы все равны перед Богами, покладисты и не стремимся вызвать их гнев, — говорит Нанке. — Всегда ли сбываются твои видения, волхв?       — Река времени меняет своё русло в каждый момент нашей жизни, госпожа, — отвечает ей Сонхва. — Коль увиденное мною — грядущее, то в наших силах его изменить. Почтенной царице, полагаю, следует совершить правильный поступок и принять верное решение, чтобы отвести от себя беду.       Джиён щурится на него, но слова волхва произвели на неё должное впечатление. Сонхва же сам не до конца понял знамение, но ему и не всегда требовалось обладать достоверным знанием толкования всех образов в пламени, чтобы натолкнуть других людей на правильные мысли. Коль она поняла, о чём говорит волхв, значит всё интерпретировано им верно. Неизменчиво лишь прошедшее, будущее же сплетается из множества нитей, которые то рвутся, то закручиваются в прочные канаты неизбежного.       — Будет интересно увидеть тебя на празднике, — говорит ему Джиён перед тем, как покинуть зал гарема вместе со служанками и Нанке.       — Для меня это большая честь, Ваше Высочество, — Сонхва кланяется её. — Прошу простить мою дерзость в беседе с Вами, но таковы уж реалии этого дворца. Всегда стоит быть начеку.       — Я знаю это как никто другой, — она приподнимает голову, чтобы посмотреть в глаза выпрямившемуся Сонхва. Вблизи её лицо красиво. Глаза чёрные, как пустынная ночь, а оттенок кожи отливает бронзой. Кривая пухлых губ тянется в подобие полуулыбки, наталкивая на мысль, что Джиён признала Сонхва как достойного человека в своих глазах. Волхву же на секунду кажется, что он уже видел подобное выражение лица у кого-то ещё. — Танцуй свой танец осторожно, волхв. Никогда не знаешь, в какой момент гладкий мрамор пола под твоими босыми ногами заменят острые ножи.       — Ох, Ваше Высочество, благодарю за такой ценный совет, — Сонхва сдержанно усмехается, сцепляя за спиной руки. Его фигура высится над женщиной и он смотрит на неё сверху вниз, впервые отмечая для себя, что она довольно низкого роста, но в остальном хорошо сложена.       Джиён фыркает и уходит. Сонхва провожает её взглядом до тех пор, пока массивные двери не закрываются. Ночной ветер касается его кожи и волхв вздрагивает от прохлады.       — Это было смело, — Сапфир подходит к нему и встаёт рядом. Бледность сошла с её лица.       — Может быть я чужеземец здесь, что вне сомнений верно, — Сонхва поворачивается к наставнице вполоборота, — но все люди до единого не больше, чем языки пламени в руках Огненного Бога, а я — один из множества его рук.       — К тебе наконец-то вернулось самообладание?       — Думаю, да, — он кивает. — Чего не скажешь о тебе.       — У нас с царицей давняя неприязнь, — Сапфир отмахивается. — Она нетерпима к тем, кто выбирает не её. И ещё более нетерпима к тем, кто выбирает кого-то вместо неё.       — И кого ты выбрала? — Сонхва заглядывает в темноту её глаз.       — Кто сделал более выгодное предложение.       — В обмен на что?       Сапфир звучно усмехается. Она не хотела, чтобы он лез к ней в душу, но сейчас словно позволяет заглянуть одним глазком под вуаль.       — Хищники бывают разные, Сонхва. Одни чувствуют превосходство, нападают, бьют в лоб, стараются завладеть всем и сразу. Другие — сидят в засаде, выжидают подходящего момента и когда жертва ждёт меньше всего, кидаются на неё и впиваются зубами. В этом дворце есть и те, и другие. Я предпочла вторых.       — Так и думал, что с тобой что-то не то, — усмехается ей в ответ Сонхва, но он вовсе не злится.       — Иначе тут не выжить, — она пожимает плечами. — Но служить ему всяко безопаснее, чем лить вино царице в бокалы. Хватит об этом. Давай станцуем ещё раз.

━━━━━━━━─❂─━━━━━━━━

      Ночная сырая прохлада просачивается под ткани и жреца зябко передёргивает. Среди рваных клочков чёрных облаков раскрыло своё око луна и Уён ощущает её неустанное бдение за ним. В это время весь дворец погружался в несвойственную ему тишину, лишь издалека можно было услышать разговоры рабов в полтона, гонки кошек за птичками и шелест деревьев в роскошных царских садах. После дневного дождя земля остыла и накопленное ею тепло, за долгие недели сухой погоды, не спешило возвращаться. Воздух пропитался успевшей позабыться свежестью и дышать было легче, особенно после густого флёра лекарств в лечебнице Юнхо.       Уён спрятал пузырёк с лекарством в глубокий рукав, но думал о нём весь путь от лечебницы до храма. Сон стал для него роскошью уже давно, ещё до того, как несносная женщина понесла под сердцем, ещё до того, как начались сборы в военный поход. Просто с каждым новым днём мир грёз становился всё дальше от Уёна, пока в итоге не отдалился на столько, что Уён едва не забыл, как это вообще — спать. По словам Юнхо, если долго бодрствовать, можно сойти с ума, а безумие пока не входило в жизненные планы молодого жреца. Его ждёт трудная и кропотливая работа, требующая концентрации и светлого разума, поэтому стоит принять дозу больше, чем советует лекарь. Никто ведь не расстроится, если Верховный жрец пропадёт на несколько дней, — Уён в этом уверен так же, как, например в том факте, что он абсолютно точно мужчина и у него две руки, и две ноги. Этот дворец, конечно, может сокрушиться до основания, стоит ему отвернуться, но пока царь здесь, стоит надеяться, что ничего подобного не случится.       Чёрная кошка с жёлтыми глазами трётся о ноги жреца и недовольно мяукнув, уносится в кусты плюмерии. С встревоженных веток срываются капли воды и их брызги летят прямо Уёну на босые ноги. Он содрогается от холода вновь. Смуглая кожа под слоями одежд покрылась мурашками и дорога впервые кажется такой долгой и мучительной, что маг намерено ускоряет шаг, надеясь скорее оказаться в храме и погреться в пламени неугасающих жаровен. Его голова болит и вечно знающий, что ответить, язык, ощущается непосильной ношей. Особенно после того, как во время визита в лечебницу, он обнаружил там не только непосредственного хозяина, но и молодого генерала, снующего в белых чужих одеждах вокруг лекаря, словно бабочка над цветком. Этим пташкам, думал себе жрец, стоит найти местечко более укромное. Хотя с другой стороны, Уён лишился бы развлечения, начни они прятаться от посторонних глаз. Среди всех интриг и конфликтов, их очаровательное воркование доставляло жрецу массу удовольствия.       Сворачивая в храмовый сад, через который было проще попасть в жилые помещения, Уён притормаживает под витой аркой, которую крепко обнимает тонкими стеблями зелёный плющ и затаив дыхание смотрит вперёд. У тихо поющего фонтана, где водная гладь шатает молодые листья ещё не распустившихся лотосов, сидит Сан. Уён не видит его лица, узнаёт по осанке и широким плечам. Лунный свет холодно ложиться на смуглую кожу, оттеняя острый профиль лица и переливаясь серебром на чёрных письменах, покрывающих руки царя. Уён прокручивает на пальце золотое кольцо несколько раз, прежде чем тихой поступью отправиться вперёд.       — Что ты здесь делаешь? — тихо говорит Уён и Сан дёргается, резко оборачиваясь на его голос. У него под глазами залегли серые круги и у жреца в горле вдруг застревает неприятный комок.       — Я вышел на прогулку перед сном, — Сан вздыхает с облегчением и похлопывает рядом с собой, молча призывая Уёна сесть рядом. Жрец не отказывается. — Не заметил, как оказался здесь. А ты?       — Я был у Юнхо, — Уёну нет нужды что-то скрывать, когда рядом Сан, поэтому он расслабленно вытягивает ноги и подбирает рукава, открывая расписные ладони. Вольность, которую он смеет проявлять только перед царём.       — Тебе не здоровиться? — Сан смотрит на него с толикой беспокойства, заглядывает под капюшон, ищет во мраке взгляд. Головная боль отступает и жрец позволяет себе спокойно выдохнуть.       — Да, Ваше Высочество, полагаю, я очень болен, — Уён упирается ладонью в каменный борт фонтана и подаётся чуть вперёд, сокращая расстояние между их с Саном лицами. Лунный свет с царём осторожен, в отличие от любящего солнца, серебро ночной владелицы неба едва касается его скул, плещется в черноте зрачков, словно молодые рыбки в пруду, трогает холодными невесомыми поцелуями его плечи и руки, норовя прочесть древние слова.       — Чем я могу тебе помочь? — Сан переходит на полушёпот, рассматривая жреца в мельчайших деталях.       Губы сами тянуться в полуулыбке и жрец, вздыхая, отшатывается назад. На лице царя мелькает замешательство, быстро сменяемое разочарованием. Уён прокручивает на пальце золотое кольцо и чуть откидывает голову назад, позволяя капюшону едва сползти и показать узор чёрной маски, тени скул и точёную линию челюсти. Из тьмы своего «доспеха» жрец с удовольствием наблюдает, как пристально и жадно Сан смотрит на открывшееся ему. Не бди на небе луна, Уён позволил бы себе ещё одну вольность — снял с лица маску и скинул капюшон. Перед Саном он, в конце концов, готов снять все маски.       — Я сам помогу себе, — всё же отвечает жрец. Строже, чем мурлыкал до этого. — И тебе. И всему этому дворцу. Как и всегда.       — Но так и останешься змеем, — отшатывается Сан, прикрывая глаза. Тени ложатся на его лицо, вновь являя взору всю усталость, что он собрал в себе за короткое время, что был дома.       — Лучше внушать людям страх, чем терпеть их неуважение. Чтобы обо мне не говорили здесь и за стенами, я всё ещё остаюсь главой Храма тысячи солнц и исправно служу Богам.       — Мне всегда было наплевать на то, что говорят о тебе другие, — Сан снова переводит взгляд на жреца: плавный, мягкий. Там, за тьмой зрачка, Уён знает, тлеют те самые угольки, о которых говорил Сонхва.       — Я знаю, — Уён слабо улыбается. — Я рад, что ты наконец-то здесь.       Сан улыбается ему в ответ, а потом отворачивается, скрывая зевок. Правда ли он пришёл сюда случайно или всё же преследовал какую-то цель? Знать о том, что Уён будет здесь проходить он не мог. Понадеялся, как часто бывает, и не прогадал? Воистину божественный правитель, ведомый предчувствиями. Или высокими чувствами?       — У нас совсем не было времени, — печально отмечает Сан, когда Уён встаёт с места и вновь тонет во тьме своих одежд. Он разворачивается к царю и касается его щеки прохладными пальцами. Сан жмётся к протянутой ему ладони, нежно едва касается киноварного рисунка на коже.       — Мой повелитель, — жрец переходит на шёпот, но вкладывает в эти два слова так много, что звучать они должны гулким эхо под небесами до самого края земли. — Я самый бесчестный и гнусный вор на всём белом свете. Знаешь, почему?       — Скажи мне, — Сан смотрит на него с блеском в черноте уставших глаз. Уён ведёт большим пальцем по острой скуле.       — У нас никогда, — маг наклоняется, выдыхая горячий воздух царю в лицо. Его губы дрожат, но он тихо договаривает: — не было времени. Все секунды с тобой — я украл. Словно алчный до богатства купец, словно голодный демон. Должно быть жена твоя совершенно права, называя меня таковым.       Лицо Сана прячут тени. Чёрное рваньё облаков поглощает белый лик луны и уносят единственный свет. Вдали, в окнах дворцовых палат, на стенах танцует свет от жаровен и свечей, но здесь, в саду у фонтана, тьма поглощает двух людей, делящих горячее дыхание на двоих. Промёрзших в сырости после дождя, дотлевающих своё невыносимое существование, обусловленное временем, которое не украсть, не взять взаймы. С мокрых ветвей цветущих и плодоносящих деревьев с шумом падает влага, некая птица машет мощным крылом и сотрясает застывший в ожидании воздух.       Уён ощущает себя свободным, будучи скрытым от белого света, от пристального бдения неизменной холодной госпожи, преследующей его по пятам каждую ночь. Он знал, что она смотрит за ним, даже когда от её великолепия оставался лишь тончайший серебряный серп. Сейчас её поглотила плотная тень, облака укутали в рваные шали, словно сообщники-воры.       Сан поднимается с ободка фонтана. Пояс из золота на его одеждах мягко звенит в тишине. Они движутся на уровне чувств, не веря своим незрячим в тьме глазам. Лишь притяжению дотлевающих углей, что тянутся к жару друг друга, сколько бы времени не были порознь. Это, скрытое в них под масками плута и праведного царя, тлело в них неизменно, хранило тепло, питалось кроткими касаниями во время мистерий. Это — горит ритуальными кострищами, стоит наконец-то двум истосковавшимся душам добраться друг до друга.       — Бери сколько можешь, — тихий шёпот Сана тревожит тени. Жрец охает от горячего прикосновения к своему запястью, но абсолютно ничего в нём не сопротивляется, когда царь тянет его к себе, обнимает за талию и прижимает к своему горячему и сильному телу.       — Это мука для меня, — голос Уёна хрипит. Он ведёт ладонями по рукам Сана, в конце смыкая свои пальцы в замок у него за шеей.       — И для меня, — Сан опаляет горячим дыханием лицо и у Уёна сбивается дыхание.       Гулкий звук маховых перьев слышится над их головами. Жрец поднимает голову и глубокий капюшон скользит вниз. Сан трётся носом о его щёку, шёпот его лишён смысла или напротив, полон им до краёв, но Уён увлечён лишь заветной кражей. Крупицами времени, что роняет золотистыми слезами узкое отверстие в песочных часах. Он весь дрожит, как мальчонка, впервые сорвавший с пояса прохожего кошелёк. Ладони хладеют от нарастающего напряжения, но внутри тлеющие угольки вздрагивают, греются, всхлипывают ярким язычком пламени, лижущим жрецу нутро.       Сан запускает пальцы в рассыпавшиеся из-под капюшона волосы и жмётся мягкими губами к губам жреца. Уён вжимается стройным телом в царя, сжимает ладонями мощные плечи, надеясь как можно дольше оставаться в этом моменте. Вновь украденном, вероломном и подлом. Сан сжимает его бок, льнёт, целует полные яда и лжи губы, словно в них живая вода и истина. Уён жадно, с напором, целует и кусает, сминает чужие губы своими, ведёт по ним кончиком острого языка, норовя проникнуть внутрь горячего рта. По всему телу поднимается горячая волна, словно окатившая в зной духота. Забытый на долгое время трепет трогает внутренности и жгучее желание заседает внизу живота.       Их шатает в стороны, неустойчиво и неловко, одним разумом в двух головах понимая, что с удовольствием упали бы в мокрую траву и продолжили там, они всё же продолжают стараться оставаться в стоячем положении. Пальцы Сана скользя проворно под тонкие, но прочные, петельки маски, под кромку плотного материала. Уён знает, чего он хочет. Уён всё о нём знает. Ни одно видение всевидящего волхва не покажет ему того, что известно жрецу Солнечного Бога. Уён готов снять с себя все маски, сбросить пелену скрупулёзной лжи и всего божественного, что в нём, должно быть, есть. Обнажить себя хоть до самых костей, но не сейчас. Не в таком опасном месте.       Жрец останавливает руку царя, жадно, но торопливо, целует его несколько раз, плотно прижимаясь к пухлым губам, но после — отстраняется.       Белый свет луны пробивается сквозь чёрные обрывки, тянется серебряными лучами к земле и "прощупывает" своими бесконечно долгими отростками великолепный царский лик, идеальный изгиб его плеча и напряжённые мышцы рук. Жрец накидывает на голову капюшон, пряча устроенный Саном беспорядок. Бронза его кожи горит пьянящим огнём, выжигая воздух и вынуждая Уёна задыхаться, лизать пересохшие губы и всем своим естеством сожалеть, что пришлось прерваться. Свет окутывает Сана, как ему и положено. Всё его могучее тело напрягается, вены вздулись под загорелой кожей, натянулись прочными канатами от разлёта идеальных ключиц и вверх по шее. В чёрных миндалевидных глазах сверкнул хищный блеск. Тлеть больше нечему. Первые огни вспыхнули, вынудив их двоих ощутить так много, но сильнее всего — безумный голод и жажду.       — Тебе нужно пойти спать, — Уён прячет расписанные руки в широких рукавах.       — Тебе тоже, — Сан касается подушечками пальцев своих губ и пристально смотрит на жреца перед ним.       — Она права, — Уён собирается уйти, но перед этим приподнимает подбородок, подставляя лицо под серебристый холодный свет. — Джиён права. Мне действительно всегда мало.       — В таком случае, я такой же жадный и голодный демон, что и ты, — Сан качает головой, слабо улыбаясь. Кривая его улыбки отзывается в Уёне очередной горячей волной.       Жрец усмехается, но отрицательно вертит головой, не соглашаясь с таким вульгарным заявлением. Сан — божественное послание, лучшее, что в них есть, дарованное человеку. Он любовь и доброта, терпимость, справедливость и прощение. Во всяком случае, все хотят это в нём видеть. Сказать правду под силу лишь жрецу, онемевшему от налетевшей вновь ночной прохлады.       — Встретимся на празднике, Ваше Высочество, — жрец почтительно кланяется, даря напоследок царю многозначительную улыбку.       Они расходятся в разные стороны. Грузная птица опускается на ветвь гранатового дерева, вынуждая тяжёлые капли вновь осыпаться градом на землю. Белый лик луны неустанно наблюдает, распыляя холодные лучи во все мрачные закоулки. В окнах дворцовых палат гаснет свет. Уён уснёт этой ночью без лекарств.