Глава 8
11 июля 2026 г., 18:21
Настоящее время.
Зал суда встретил её тусклым светом, который проникал сквозь высокие окна. За ними моросил дождь — ровный, бесконечный, как само это заседание. Пахло здесь застоявшимся воздухом, старой мебелью и той особенной тишиной, которая бывает только в местах, где решаются чужие судьбы. Элис сидела на скамье подсудимых, вжавшись плечами в жёсткую деревянную спинку. Рукава серой толстовки были спущены до самых пальцев, скрывая бинты. Она знала, что под тканью — свежие раны, но почти не чувствовала их. Как и всё остальное. Лицо её осунулось, под глазами залегли тёмные, почти синие круги. На левой скуле желтоватым пятном расплывался заживающий синяк, на подбородке — тонкая корочка ссадины. Волосы, стянутые в жёсткий, небрежный узел. В зеркало она не смотрелась уже давно. В зале было людно. Прокурор — молодой, с колючим взглядом — что-то увлечённо доказывал судье. Адвокат, назначенный государством, сидел справа и делал вид, что внимательно слушает. Элис не верила ни ему, ни прокурору, ни судье с усталыми глазами. Она не верила даже себе. Но хуже всего было смотреть туда, где на деревянной скамье, тесно прижавшись друг к другу, сидели три женщины. Кэрри, Николь, Мэдисон. Её подруги. Её опора. Её прошлое, которое больше не имело будущего. Они пришли. Но не смотрели на неё. Кэрри кусала губы и теребила край блузки, глядя в пол. Николь сидела бледная, застывшая, с пустыми глазами. Мэдисон — прямая, как струна, — уставилась куда-то в сторону судьи и не поворачивала головы. Ни одна из них не посмотрела на Элис. Ни одна не кивнула, не подала того короткого, почти незаметного знака, который раньше был их безмолвным «мы с тобой». Элис почувствовала, как внутри что-то сжалось — не сердце, оно было разбито уже давно, а что-то другое, последнее, что ещё держалось. Она отвела взгляд. Судья назвал фамилию Кэрри, и та поднялась. Её колени дрожали, когда она шла к центру зала и села на стул. — Мисс Мэйсон, вы знаете подсудимую? — Десять лет, — тихо, почти шёпотом ответила Кэрри. — Расскажите, какой вы её знали. Кэрри замолчала. Потом заговорила — отрывисто, сбивчиво, будто выталкивала из себя каждое слово. Она говорила о том, какой Элис была раньше: весёлой, открытой, немного скрытной. А потом — какой стала после встречи с Грейсоном. Замкнутой, нервной, недоверчивой. — Она врала нам, — сказала Кэрри, и голос её дрогнул. — Мы пытались помочь, но она отталкивала. Говорила, что у неё всё хорошо. А потом мы узнали, что он... что он её бил. Но она не хотела уходить. Мы не знали, что делать. Прокурор умело подхватил: — То есть вы считаете, что подсудимая была эмоционально нестабильна и могла совершить необдуманный поступок? Кэрри бросила быстрый, испуганный взгляд на Элис и тут же отвернулась. — Я не знаю. Я просто... я её больше не узнаю. Николь говорила похожее, только тише, медленнее, с длинными паузами, которые ей приходилось заполнять судорожными вздохами. Она призналась, что видела синяки на руках Элис, но та отмахивалась, говорила, что «упала». Николь верила — потому что хотела верить. Потому что боялась правды. — Вы не сообщили в полицию? — спросил прокурор. — Она просила не вмешиваться. Я... я думала, она сама справится. — И она справилась? — в голосе прокурора сквозила нехорошая ирония. Николь не ответила. Просто опустила голову и закрыла лицо руками. Мэдисон была последней. Она вышла к судье с прямой спиной, села и посмотрела на Элис — впервые за всё утро. Взгляд оказался тяжёлым, колючим, полным решимости. — Я считаю, она убила его умышленно, — уверенно сказала Мэдисон — Не знаю, за что. Не знаю, по какой причине. Но она это сделала. — Почему вы так уверены? — уточнил прокурор. — Потому что она изменилась. Она стала чужой. Мы её потеряли задолго до того, как он умер. А когда это случилось... я не удивилась. Вообще. Элис слушала и чувствовала, как что-то тяжёлое, холодное опускается на плечи, давит, не даёт дышать. Она не злилась на них. Не обижалась. Она понимала — они говорят так не потому, что ненавидят. А потому, что боятся. Потому что не могут принять правду. Потому что легче обвинить её, чем признать, что они ничего не сделали, когда могли. Когда должны были. Заседание закончилось быстро. Её увели, как и прежде, в ту самую комнату — серую, с облупившейся краской на стенах, с моргающей лампой. Моника уже ждала её. Психолог сидела на стуле, не касаясь спинки, сложив руки на столе. Она выглядела усталой, но спокойной — той особенной спокойной силой, которая не лезет в душу, но даёт опору, если попросишь. Элис опустилась напротив. Молча. — Ты их слышала, — сказала Моника. — Да. — И что думаешь? Элис долго молчала. Потом подняла глаза — пустые, безжизненные. — Они не виноваты, — тихо сказала она. — Они просто не знали. Не захотели знать. А я... я не умела просить о помощи. — Ты просила, — мягко возразила Моника. — Ты говорила Николь. Ты показывала синяки. Они не поверили. Или не захотели верить. — Им было страшно. — Им до сих пор страшно. Поэтому они здесь — не чтобы поддержать тебя, а чтобы оправдать себя. Элис покачала головой, но спорить не стала. Моника протянула руку и осторожно коснулась её пальцев, сжатых в кулак. Элис не отреагировала. — Как ты себя чувствуешь? — спросила Моника. Не профессионально, без блокнота, без ручки. По-человечески. Элис долго молчала. Потом подняла на неё пустые глаза и тихо сказала: — Можно сигарету? Моника на мгновение замерла. В её взгляде мелькнуло удивление — за многие месяцы работы Элис никогда не просила курить. Но женщина быстро взяла себя в руки, молча открыла сумку, достала пачку и зажигалку. Протянула через стол. — Не ожидала от тебя. — Я сама от себя многого не ожидаю, — ответила Элис, принимая сигарету. Она прикурила, сделала глубокую затяжку — и тут же закашлялась, прикрыв рот ладонью. Никотин обжёг горло. Сделала ещё одну, осторожнее, привыкая. Дым медленно потянулся к потолку, и в этом сером мареве вдруг проступило что-то человеческое, то, что месяцы следствия и суда стёрли почти до основания. — У меня на руках его кровь, — сказала она одними губами, глядя на свои пальцы, сжимающие сигарету. — Я помню, как она пахнет. И как она остывает. Я не знаю, можно ли вообще после этого чувствовать что-то нормальное. Моника не ответила сразу. Дала Элис время, дала тишине впитать её слова. Элис затянулась ещё раз, потом потушила окурок о край металлического стола — резко, почти с вызовом. Психолог мягко, но настойчиво сказала: — Расскажи что было дальше. Ты готова продолжить? Вернуться туда? Элис замерла. В пустоте её глаз что-то дрогнуло. — Готова, — выдохнула она. Она откинулась на спинку стула, прикрыла глаза на секунду, а когда открыла — в них уже не было той пустоты. Только боль. И память. — Это была суббота, — начала она. — Мы должны были встретиться на яхте...***
Элис проснулась от звонка будильника — резкого, настойчивого. В комнате было прохладно. За окном светило бледное ноябрьское солнце, и на небе не было ни облачка. Она лежала, глядя в потолок, и улыбалась. Глупо, сама не понимая почему, но ничего не могла с собой поделать. «Яхта. Море. Он». Недавняя сцена в туалете до сих пор стояла перед глазами. Его губы под её ладонью. Дыхание, горячее и прерывистое. И то, как он смотрел на неё — так, будто видел насквозь. Будто знал о ней что-то, чего не знала она сама. Она отбросила одеяло и встала. День обещал быть долгим. К полудню квартира напоминала поле боя. На кровати громоздились платья, юбки, блузки — всё, что Элис успела перемерить и отбросить в сторону. Она стояла перед открытым шкафом в одних джинсах и майке, растерянно кусая губу. — Слишком просто. Слишком вычурно. Слишком... не то. Она уже третий раз перебирала вещи, но ничего не подходило. Платье, в котором она ходила в ресторан, было слишком официальным. На яхту нужен был другой наряд — лёгкий, но не вызывающий. И чтобы в нём было удобно. Телефон на тумбочке завибрировал. Затем ещё раз. И ещё — уже звонком. Элис взяла трубку. На экране высветилось: групповой вызов от Кэрри. — Принимай, подруга! — крикнула Кэрри, едва Элис нажала «ответить». На экране показалась её растрёпанная голова с полотенцем на плече. — Мы тут собрались, потому что у нас аврал! Рассказывай всё! Рядом с Кэрри возникло лицо Николь — заспанное, в очках, но с любопытными глазами. — Привет, Эл. Мы тебя тормошить будем. Ты готова? — Мы тебе поможем! — перебила Кэрри. — Что там с нарядом? Показывай! Элис вздохнула, но улыбнулась — тепло, благодарно. Она перевела камеру на кровать, где горой лежали вещи. — Ого, — присвистнула Кэрри. — А ты размахнулась. Я думала, ты только джинсы и свитера признаёшь. — И платье то синее, которое мы выбирали, — добавила Николь. — Ты его вообще не носила. — Вот сейчас и надену, — неуверенно сказала Элис. — Или нет...Не знаю! — Слушай меня, — Кэрри подалась вперёд, и её лицо на экране стало серьёзным (насколько это вообще было возможно для неё). — Яхта. Море. Шик. Ты должна выглядеть так, чтобы у него челюсть отвисла. А не быть как монашка на исповеди. — Кэрри! — одёрнула её Николь. — А что? Правда! Элис, ты красивая, когда не прячешься в свои балахоны. Покажи ему, что ты женщина! — Она права, — неожиданно раздался третий голос. Мэдисон, до этого молчавшая, показалась на экране — она сидела на диване, поджав ноги, и пила кофе. — Не в том смысле, что надо лезть в декольте, а в том, что ты всегда себя зажимаешь. Надень что-то, в чём тебе будет удобно и красиво. Но без этой... вычурности. Элис закатила глаза. — Легко вам говорить. Вы не видите его глаза. — А ты их увидишь, — сказала Мэдисон. — И не отвернёшься. Справишься. Повисла пауза. Кэрри вдруг заулыбалась и тихо спросила: — А ты вообще как? Волнуешься? — До чёртиков, — честно призналась Элис. — И правильно, — кивнула Мэдисон. — Кто не волнуется — тот не живёт. — Ладно, — перебила Кэрри, хлопая в ладоши. — Давайте к делу. Показывай платья, Эл. Я буду голосовать. Ники — советовать. Мэд — ворчать. Всё как всегда. Элис рассмеялась — впервые за долгое время легко, без надрыва. Она начала перебирать вещи, показывая каждую подругам. Кэрри требовала «короткое и красное», Николь советовала нежно-голубое, а Мэдисон просто сказала: «То, в котором ты себе нравишься». В итоге выбор пал на лёгкое белое платье — длиной чуть выше колена, с открытыми плечами, но не вульгарное. Оно висело в шкафу три года — подарок на день рождения от родителей, которое Элис так ни разу и не надела. Элис встала перед зеркалом и навела камеру телефона на своё отражение. Подруги на экране замолчали на секунду, а потом все трое заговорили одновременно. — Охренеть! — выдохнула Кэрри, прижимая руки к щекам. — Эл, ты... ты просто космос! Какая же ты красивая! Я сейчас расплачусь! — Действительно очень идёт, — улыбнулась Николь. — Светлое тебя молодит и... не знаю, делает какой-то... воздушной, что ли. — Неожиданно, — коротко, но одобрительно бросила Мэдисон. — Ну что, единогласно? — Кэрри подняла руку, как на голосовании. — Кто за белое? Все трое подняли руки. Даже Мэдисон, хоть и с ворчливым лицом. — Считай, платье утвердили, — объявила Кэрри. — А теперь давай инструктаж. Ники, начинай! Николь закатила глаза, но улыбнулась. — Просто слушай себя, — мягко сказала она. — Не пытайся казаться кем-то другим. Если тебе будет хорошо — он это почувствует. Если страшно — может, тоже почувствует. Но главное — будь собой. Твоё сердце знает лучше любых советов. Элис кивнула, сглотнув комок в горле. — Моя очередь! — Кэрри подпрыгнула на месте, чуть не выпав из кадра. — Слушай меня внимательно. Ты должна быть расслабленной, но не слишком. Улыбаться, но не как дурочка. Смотреть в глаза, но не сверлить. И если он предложит шампанское — пей, но не пьяней. А если он... — Кэрри, — предостерегающе сказала Николь. — А если он захочет тебя поцеловать — не отворачивайся! — выпалила Кэрри, не слушая. — А когда дело дойдёт до сек... — Всё, хватит, — рявкнула Мэдисон. Она выхватила телефон у Кэрри из рук — на экране мелькнуло размытое движение, послышался возмущённый визг подруги. — Отдай! Ты что, старая бабка?! Я ей про жизнь говорю! — Про жизнь она и без тебя разберётся, — донеслось уже с фона. — Ники, забери у неё телефон, а то она сейчас такое ляпнет... — Не надо меня затыкать! Это не твоё дело! Отдай, говорю! — Кэрри, прекрати... Голоса удалялись, смешиваясь с топотом и звонким смехом. Потом Николь снова появилась в кадре — запыхавшаяся, но с улыбкой. — Они опять спорят, — вздохнула она. — В общем... ты всё поняла. Просто будь собой. — И пришли фото заката! — донеслось издалека. — И чтобы с тобой вместе! — Не слушай её, — добавила Мэдисон откуда-то сбоку. — И фото не обязательно. А главное — если этот твой Робинсон начнёт распускать руки, дай ему пощёчину. Пусть знает, с кем имеет дело. — Чтобы он вообще бежал от неё сверкая пятками?! — донеслось возмущённое из-за кадра. — Мэд, ты ненормальная! Какая пощёчина?! Она его охмурять должна, а не калечить! — Помолчи, Кэрри. С твоими советами убиться можно. — А вот и нет! Я... Голоса снова слились в привычную перепалку, и Николь, вздохнув, помахала Элис рукой. — В общем, ты поняла. Удачи, Эл. — Удачи, — хором ответили Мэдисон и Кэрри, и экран погас. Элис осталась одна в своей квартире, полной разбросанной одежды и предвкушения. Она посмотрела на белое платье в зеркале, потом на телефон, потом на окно, за которым сияло солнце. И принялась собираться дальше — наносить лёгкий макияж, поправлять волосы, искать туфли, которые идеально бы подошли к платью. Сердце колотилось где-то в горле, но на губах всё ещё держалась та самая глупая улыбка. Она не знала, что ждёт её впереди. И, наверное, это было к лучшему.***
Чёрный автомобиль остановился у причала, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, оставляя после себя багровую полосу, медленно таящую в серой воде. Элис смотрела в окно, чувствуя, как с каждой минутой напряжение в груди становится тяжелее - будто кто-то наливал внутрь свинец. — Мы приехали, мисс, — сказал Виктор, заглушив двигатель. Элис выдохнула, поправила платье, провела ладонью по волосам — собранным в аккуратный пучок, но несколько прядей уже выбились, не желая подчиняться. Водитель открыл дверь, и она ступила на деревянный настил причала. Яхта была белоснежной. Она стояла у пирса, мерно покачиваясь на лёгкой волне, и в её обводах чувствовалась дорогая, сдержанная роскошь: ничего лишнего, никакой вычурности. Элис на мгновение замерла, рассматривая отражение мачты в тёмной воде, и только потом шагнула на трап. Внутри - ни души. Тишина нарушалась лишь лёгким скрипом корпуса да плеском воды за бортом. Элис прошла по небольшой комнате, скользнув взглядом по белым кожаным диванам, столу с закусками, бутылке шампанского в ведёрке со льдом. Всё выглядело идеально, но пустым — будто декорация к спектаклю, в котором главный актёр ещё не вышел на сцену. Она вышла на корму. Ветер сразу ударил в лицо, растрепал выбившиеся пряди, задрал край платья. Элис придержала ткань рукой и огляделась. Никого. — Странно, — прошептала она. — Что странно? Голос раздался за спиной. Элис вздрогнула, резко обернулась — и замерла. Грейсон стоял в двух шагах, прислонившись плечом к стене. На мужчине была серая водолазка с высоким горлом, облегающая широкие плечи, и тёмный пиджак, наброшенный сверху — не застёгнутый, небрежный, отчего образ казался ещё более... Элис не могла подобрать слово. Красивый. Это слово вспыхнуло в голове, и она тут же одёрнула себя. — Вы меня напугали, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Прости. Не хотел, — Грейсон отлепился от стены и сделал шаг навстречу. — Люблю смотреть на море перед закатом. Обычно я здесь один. — А сегодня? — Сегодня я здесь с тобой. Он сказал это просто, как констатацию факта, без пафоса и нажима. Элис отвела взгляд, снова уставилась на воду, на багровую полосу, которая уже почти исчезла. — Красиво, — сказала она. — Да, — ответил он, но она не была уверена, что речь идёт о закате. — Пойдём внутрь, — предложил мужчина, не дожидаясь её реакции. — Шампанское ждёт. Грейсон пропустил её вперёд, и когда Элис проходила мимо, снова почувствовала запах его парфюма — горьковатый, табачный, с ноткой апельсиновой цедры. Этот аромат, казалось, преследовал её повсюду. Они сели в гостиной: она на диван, он в кресло напротив. Грейсон открыл шампанское, разлил по бокалам. Движения плавные, выверенные — каждое на своём месте, каждая пауза выдержана. — За что пьём? — спросила девушка, принимая бокал. — За то, чтобы этот вечер не был последним, — ответил Грейсон, смотря на неё поверх своего бокала. Элис не поняла, шутит он или говорит серьёзно? С ним это было всегда сложно. — Звучит как-то... неоднозначно. — Я не умею делать комплиментов, — сказал он, делая глоток. — Поэтому говорю то, что думаю. Она молчала, чувствуя, как шампанское обжигает горло, а щёки наливаются жаром. — Вы всегда такой прямолинейный? — Когда не вижу смысла врать — да. А ты всегда прячешься за вопросами? Элис замерла. Он смотрел на неё — спокойно, без вызова, но в этом взгляде было что-то, от чего хотелось либо провалиться сквозь землю, либо шагнуть вперёд. — Не знаю, — честно ответила она. — Наверное, да. — Не надо. Прятаться, — он поставил бокал и чуть подался вперёд. — Сегодня, здесь — не надо. Девушка допила шампанское, поставила бокал, встала. Сделала шаг к нему. Потом ещё один. — Я не знаю, какой ты хочешь меня видеть, — сказала она, глядя ему в глаза. — И боюсь, что не смогу быть той, кого ты ищешь. — А ты просто будь собой, — ответил он, тоже поднимаясь. Теперь они стояли лицом друг к другу. — Мне не нужна другая. Взгляд Элис скользнул по его губам. Его - по её. Тишина между ними стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. — Хочешь выйти на палубу? - спросил он первым нарушая молчание. — Пока не стемнело окончательно. Девушка кивнула. На носу яхты ветер усилился. Элис инстинктивно обхватила себя руками, и Грейсон, заметив это, бесшумно снял пиджак - она даже не поняла, когда он успел - и накинул ей на плечи. Тяжёлая ткань хранила его тепло, запах парфюма. Элис вдохнула, сама не замечая этого. — Здесь красиво, — сказала она, глядя на тёмную воду, в которой отражались первые звёзды. — Спасибо. — Не за что, - ответил он. Они стояли молча. Ветер трепал её волосы, выбивая из причёски тонкие пряди, и Грейсон вдруг поднял руку и осторожно заправил одну из них за ухо. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Элис почувствовала, как по спине пробежали мурашки - не от холода. Он заметил. — Тебе неловко? — спросил он, не убирая руку. — Немного, — смущаясь ответила Элис. — Не надо. Я не сделаю ничего, чего ты не захочешь. Элис повернулась к нему. Теперь они стояли лицом друг к другу в каком-то полушаге - дистанция, которую можно было сократить одним движением. Или сохранить, сделав вид, что ничего не происходит. — Чего я хочу, я сама не знаю, — выдохнула девушка. — Значит, узнаем вместе. Шаг - и между ними не осталось почти ничего. Элис чувствовала его дыхание - тёплое, ровное, без той дрожи, что сотрясала её собственную грудь. Грейсон был спокоен, как всегда. Она - вся как натянутая струна, готовая лопнуть от любого неверного движения. — Грейсон, я... — Тсс, - он приложил палец к её губам. Мягко. Почти ласково. — Не надо объяснять. Он убрал палец от её губ и вместо этого взял её ладонь — ту, что всё ещё лежала на его пиджаке, прижимая ткань к плечам. Поднёс к своим губам и поцеловал кончики пальцев. Медленно. Каждый по отдельности. Элис забыла, как дышать. — Дрожишь, — заметил Грейсон, не отпуская её руки. — Я всегда дрожу, когда вы рядом, — вырвалось у неё, и тут же пожалела о своей честности. В его глазах вспыхнуло что-то - не торжество, не насмешка. Живое, тёплое, опасное. — Я тоже, - признался мужчина. — Просто умею это скрывать. Грейсон сделал ещё полшага, и их тела почти соприкоснулись. Элис чувствовала твёрдость его груди через тонкую ткань водолазки. Ей казалось, что собственное сердце бьётся где-то в горле, мешая говорить, думать, двигаться. Мужчина наклонился. Не резко, не торопливо - так, чтобы она успела отвернуться, отстраниться. Элис не сделала ничего. Его губы коснулись её губ - сначала уголка, пробуя, проверяя реакцию. Девушка выдохнула, и этот выдох смешался с его вдохом. Тогда Грейсон накрыл её рот полностью - мягко, вкрадчиво, как человек, которому некуда спешить. Одна рука легла на её затылок, бережно придерживая, другая скользнула по щеке, большим пальцем проводя по скуле. Элис не умела целоваться так, как он. Она была неуклюжей, застенчивой. Грейсон не торопил, не настаивал, не пытался взять больше, чем она была готова дать. Просто целовал - терпеливо, глубоко, заставляя таять. Когда мужчина отстранился, глаза девушки были закрыты. Она открыла их медленно, нехотя, будто боялась, что он исчезнет. — Не бойся, — сказал Грейсон, и его голос обычно ровный, сейчас звучал чуть ниже. — Я не исчезну. Элис смотрела и не узнавала его. Или узнавала - но ту сторону, которую он прятал за маской холодности и контроля. Сейчас эта маска сползла, и под ней оказался не хищник, не расчётливый манипулятор, а мужчина, который тоже хотел. Который смотрел на неё так, будто она была последней женщиной на земле. — Пойдем внутрь, — сказал Грейсон, беря её за руку. — Здесь стало слишком холодно. Девушка не сопротивлялась. Внутри горел только один светильник - мягкий, золотистый, превращавший гостиную в уютное убежище. За иллюминаторами шумело море, где-то внизу мерно гудел двигатель. Элис стояла у дивана, не зная, что делать, как стоять, куда деть руки. Мужчина подошёл сзади. Тепло его тела она почувствовала раньше, чем прикосновение к плечам. — Можно? - спросил он, и голос прозвучал глухо, почти шёпотом. Элис кивнула, не в силах говорить. Грейсон взялся за молнию на её платье - аккуратно, медленно, давая время передумать. Застёжка поползла вниз, открывая спину. Воздух коснулся кожи, девушка вздрогнула. — Холодно? — спросил мужчина. — Нет, — ответила она, хотя это была неправда. Грейсон улыбнулся. Элис не видела этого, но почувствовала - по тому, как его пальцы чуть сжались на её плечах. — Опусти руки, — сказал он, и она подчинилась. Платье упало к ногам легким белым облаком. Элис осталась в одном белье - кружевном, нежном, том самом, которое выбрала сегодня утром, надеясь и не надеясь, что кто-то его увидит. Мужчина замер. Его дыхание стало глубже, она слышала это за своей спиной. — Повернись, — попросил он. Девушка повернулась медленно, опустив глаза. Стыд и желание смешались в какую-то обжигающую смесь, от которой горели щёки, шея, грудь - всё тело, казалось, горело. Грейсон смотрел. Не скользил взглядом, не оценивал - просто смотрел. В этом взгляде не было пошлости, не было насмешки. Только тихое, почти благоговейное внимание. — Ты прекрасна, — сказал он. — Ты знаешь это? Элис покачала головой. — Тогда я скажу это столько раз, сколько понадобится. - Мужчина взял её за руку и потянул к себе. — Иди сюда. Грейсон сел на диван и потянул её на колени. Элис неуклюже опустилась, оказавшись верхом, чувствуя под бёдрами твёрдую ткань его брюк. Он обхватил её за талию, притягивая ближе, пока её грудь не коснулась его груди. — Поцелуй меня, — сказал мужчина. Девушка наклонилась. Робко, неуверенно, коснулась его губ. Грейсон не ответил, давая ей свободу. Она попробовала снова - дольше, чуть смелее. И только тогда он ответил, раскрывая её губы языком, проникая внутрь, заставляя забыть о неловкости. Элис застонала - тихо, почти беззвучно, но он услышал. Руки мужчины скользнули по её спине, расстегивая бюстгальтер одной рукой - она даже не поняла, как это вышло. Ткань упала на пол, и девушка инстинктивно прижалась к нему, прячась. — Не прячься, — выдохнул он ей в губы. — Не надо. Грейсон отстранился ровно настолько, чтобы увидеть её. Грудь - нежная, с бледной кожей и напряжёнными сосками, уже покрасневшими то ли от холода, то ли от возбуждения - она не различала. Мужчина смотрел долго, без торопливости. — Красиво, — сказал он. — Очень. Грейсон наклонился и коснулся губами её шеи - чуть выше ключицы, там где бился пульс. Поцелуй лёгкий, почти невесомый. Потом ещё один - ниже. И ещё. Элис выгнулась, вцепившись пальцами ему в плечи, не зная, хочет ли, чтобы он остановился, или чтобы никогда не останавливался. Мужчина целовал её грудь. Сначала просто губами, потом языком, обводя сосок, дразня, заставляя тихо постанывать. Элис вцепилась в его волосы, не контролируя себя, и это, кажется, подстегнуло его - он взял сосок в рот, посасывая, прикусывая, заставляя её выгнуться дугой. — Не сдерживайся, — сказал Грейсон, отрываясь на секунду. — Мы одни. Никто не услышит. Девушка закусила губу, стараясь сдержать звуки, но у неё плохо получалось. Каждое его движение - язык, губы, пальцы, которые тем временем скользнули по её бедру, - раз за разом выбивали короткие сдавленные стоны. Мужчина приподнял её, перевернул, укладывая на диван, и оказался сверху, нависая, загораживая свет. Теперь он был между её ног, тяжесть тела приятно давила, не давая Элис пошевелиться. — Они немного мешают, — прошептал Грейсон, касаясь пальцами кружева трусов. Элис приподняла бёдра, помогая ему. Мужчина стянул их медленно, целуя каждый открывающийся участок кожи - живот, внутреннюю сторону бедра. Когда его губы коснулись самого центра её желания, она вскрикнула, вцепившись в подушки. — Ты такая влажная, — сказал он, и в его голосе сквозило что-то первобытное, почти звериное. — Это для меня? Он ждал. Элис чувствовала его дыхание на своей коже и не могла вымолвить ни слова. Вместо ответа она лишь сильнее вцепилась пальцами в его плечи. Грейсон улыбнулся - она почувствовала это - и опустил голову. Язык мужчины был настойчивым, умелым, но не грубым. Он ласкал её медленно, пробуя на вкус, заставляя тело изгибаться и плавиться. Элис сжимала его волосы, не зная, хочет ли оттолкнуть или притянуть ещё ближе. Стон перешёл в хрип, когда он вошёл в неё языком - глубоко, ритмично, имитируя движение, от которого у неё темнело перед глазами. — Грейсон, — выдохнула она. — Пожалуйста... — Что - пожалуйста? — спросил он, отрываясь ровно настолько, чтобы говорить. — Не останавливайся. Мужчина усмехнулся - коротко, с хрипотцой. — Не собирался. Грейсон продолжил, и на этот раз - быстрее, настойчивее, доводя её до края, за которым уже не было ничего, кроме пульсирующего, обжигающего удовольствия.***
Элис лежала неподвижно, дыхание постепенно выравнивалось, становилось глубже, спокойнее. Оргазм отпустил её, оставив после себя лишь приятную тяжесть, разлившуюся по всему телу. Она не открывала глаз — не могла. Веки казались налитыми свинцом, мысли медленно тонули в тёплой, уютной пустоте. Грейсон задержался на мгновение, чувствуя, как её тело расслабляется под его пальцами. Затем он поднялся, бесшумно стянул с себя водолазку и брюки, оставшись в одних боксерах. Свет от ночника падал на его плечи, вырисовывая тени на напряжённых мышцах. Он лёг рядом, на бок, опершись на локоть, и посмотрел на неё. Элис уже спала — или почти спала, её ресницы дрожали, губы были приоткрыты, а на щеках всё ещё держался румянец. Она выглядела беззащитной. Хрупкой. Чужой в его мире. Грейсон протянул руку и осторожно провёл кончиками пальцев по её плечу, спускаясь к локтю, затем обратно. Кожа была тёплой, влажной от лёгкой испарины. Она чуть пошевелилась во сне, что-то пробормотала, но не проснулась. Он убрал руку, задержал дыхание, просто глядя на неё. В голове было тихо. Не привычно — обычно в его голове всегда кипела работа: сделки, люди, просчёты, следующие шаги. Сейчас — тишина. Только шум волн за бортом и её дыхание. «Спишь, — подумал он. — Доверяешь мне. Даже не знаешь, насколько глупо это делать». Он коснулся её лица, большим пальцем провёл по скуле, затем по брови. Она не проснулась, только чуть нахмурилась во сне, и он улыбнулся — одними уголками губ. Не холодно. Почти нежно. «Я тебя не отпущу, Элис. Ты думаешь, что сама выбрала. Но выбор уже сделан. Ты здесь, со мной. И ты останешься». В его голове пронеслись образы: как она смотрела на него на той вечеринке — настороженно, испуганно, но не отводя взгляда. Как он застал её на балконе, а она, растерявшись, поспешно ушла. Как пролила на него кофе. Как затащила в кабинку и прижала ладонь к его рту. Как сейчас лежит рядом, обнажённая, беззащитная, и даже не подозревает, что он уже знает, чем закончится эта история. Он погладил её по волосам, заправил выбившуюся прядь за ухо. Она вздохнула во сне, придвинулась ближе, уткнувшись носом в его плечо. Грейсон замер. Его рука застыла в воздухе, и он смотрел на неё, чувствуя, как внутри закипает что-то тёмное и горячее. Не похоть. Не желание. Что-то другое. Голод. Желание обладать полностью, без остатка, чтобы она стала частью его мира, его плана, его жизни. «Когда ты узнаешь, кто я на самом деле, будет поздно. Ты уже будешь моей». Он провёл пальцами по её спине, по позвоночнику, по пояснице, останавливаясь на изгибе. Она чуть приоткрыла глаза, мутные от сна, и что-то пробормотала. — Грейсон... — её голос был хриплым, почти неразборчивым. — Я здесь, — ответил он тихо. — Спи. Она улыбнулась — сонно, доверчиво — и снова закрыла глаза. Грейсон смотрел на эту улыбку и чувствовал, как внутри разливается холодное, спокойное удовлетворение. Она его. Не сегодня. Не завтра. Но уже. Она сама не знает, что уже принадлежит ему. Он притянул её ближе, и она прижалась к нему, тёплая и мягкая, пахнущая морем и их близостью. Грейсон уткнулся носом в её волосы, вдыхая их запах, и закрыл глаза. Не для того, чтобы уснуть. Чтобы запомнить этот момент. Потому что потом — когда она узнает правду — таких моментов уже не будет. «Но ты будешь знать, что я могу быть и таким, — подумал он, сжимая её в объятиях. — Ты будешь помнить это. И будешь возвращаться». Он провалился в дремоту, но не в сон. Где-то на границе между явью и забытьём он всё ещё слышал, как шумит море, и чувствовал её дыхание на своей шее. И улыбался — всё той же холодной, довольной улыбкой человека, который знает, что выиграл партию, даже если противник ещё не понял, что игра началась.
