Взаимовыгодные условия

Он не помнит ее имя, но обещает себе спросить, как только ее рот освободится. Девочка ерзает, устраиваясь поудобнее. Выпячивает задницу, туго обтянутую мини-юбкой. Громко скрипит кожаная обивка сидения. Девочка заглатывает член, двигает губами вверх и вниз, оставляя мокрый след с красными вкраплениями помады. Поднимает голову и втягивает гладкие белые щеки так, что ее лицо вдруг некрасиво очерчивается тенями. Но Сатору уже плевать на лицо, на щеки — они теплые, влажные и тугие с изнаночной стороны, по ним приятно водить головкой, утыкаться. Приятно трогать крупные мягкие кудри, темные, как ночь за окном такси, приятно сжимать их в руке и надавливать на пятно затылка, как на кнопку получения более острого эстетического удовольствия — залезть в чужую глотку членом всегда красиво. Он чувствует, как ее тело прошивает спазм, как острые лопатки сходятся под тонкой шелковой рубашкой, и отпускает, позволяет двигаться самостоятельно. Скука ощущается не так остро, когда есть красивый губастый рот в быстром доступе. Она пропускает член в себя, да так глубоко, что лбом упирается ему в живот. Сатору долго кончает, продолжая двигаться меж расслабленных губ: девочка не сопротивляется, и когда он ее отпускает, пьяно улыбается, цепляет кончиком большого пальца каплю, застывшую в уголке рта. Сглатывает и смотрит ему в глаза сквозь густоту тяжелых накладных ресниц: видимо, с надеждой, что впечатлила, мол, смотри, я проглотила. Но Сатору не впечатлен: так делает каждая. Если бы она сплюнула, он бы впечатлился больше. Девочка льнет ему под руку, ложится на грудь, притирается щекой и застывает в надежде на ответную ласку. Ей только и остается надеяться, потому что решение остается за ним. И Сатору решает ничего не делать: они приезжают по адресу, который она пролепетала водителю прежде, чем занять рот делом более полезным, чем болтовня. «Напишу», — отмахивается он и захлопывает дверь. Шины взвизгивают, машину уносит по улице, размеченной полукружьями света от фонарей. Девочка остается стоять у обочины: снимает сумку с плеча, активно роется, видимо, в поисках телефона, чтобы проверить наличие его номера. И пока она будет проверять, Сатору уедет достаточно далеко, чтобы забыть, какого цвета у нее глаза, какой голос или какой формы губы. Раз не запомнилась — запоминать было нечего. Сатору хорошо, но это «хорошо» — недостаточно. Ему все достается с легкостью, беспрепятственно: деньги, женщины, секс. И удовольствия мало. В последнее время он слишком расслаблен, ему слишком просто, нет никакого вызова, нет эмоций, сплошная скука и однообразие. Чернота гудит в груди, требует нового, неисследованного. Особенно легко с женщинами: идеальные девочки без единого лишнего волоска, с полными чувственными губами, большими глазами с одинаковой кукольной пустотой, тонкими изящными пальцами с маникюром и облаком дорогого парфюма в завитых волосах сами липнут к нему, притираются, закусывают губы, виляют задницами. Сами поднимают юбки, снимают кружевные трусики, раздвигают ноги, опускаются перед ним на колени, стонут, закатывают глаза. Сатору давно перестал запоминать их, и если в клубе случайно повторно сталкивался с какой-нибудь, то лишь удивленно отнекивался и коротко объяснял, что не помнил, когда это они «закрывались-в-кабинке». Но только в случае, если девочка по его внутренней шкале привлекательности тянула от восьмерки до десятки. Если ниже — он кривился, смотрел снизу-вверх и отворачивался, показывая: тобой воспользовались, на большее права ты не имеешь. Абсолютное превосходство было достигнуто во всем. Его уже давно не беспокоили глупые привязанности, но одно чувство просачивалось сквозь бесконечность, сквозь кожу, гнездилось под ребрами — скука.

***

Сатору просыпает половину утреннего собрания и прибывает аккурат к части, когда вносятся предложения: в настоящий момент, связанные с проведением ежегодного фестиваля обмена. Сатору предлагает дать ученикам больше свободы и расширить территорию, а также выпустить побольше проклятий. Ученики должны становиться сильнее, мир, в том числе магический, меняется с каждым днем, и уже не такой, как во времена студенчества Сатору. Хотя и ему пришлось несладко. Остальные молчат, но только не она — занудная жалкая Утахиме, всегда находящая, что сказать поперек, всегда недовольная, возражающая, не принимающая никаких новшеств как старикашки-старейшины, типичная представительница рабочего класса, думающая о себе слишком высоко. Она кривится, повторяя «выпустить побольше проклятий» и добавляет «что за глупость, мы на фестивале, а не на миссии». Короткими пальцами с обгрызенными ногтями она держит чашку с чаем, и неторопливо подносит ее к губам, запивая свое возражение, будто оно насытило ее. Сатору почему-то думает не о фестивале, а о том, что никогда еще не видел Утахиме с макияжем. По его внутренней шкале привлекательности не тянет даже на троечку. Она вся бледная, сливается со своей дурацкой традиционной рубахой, которую никогда не снимает. Ей не помешало бы освежить лицо помадой. Красная бы подошла. Красные губы красиво смотрятся на члене. На таких, как Утахиме, он даже внимание не обращает. Вокруг него, как вокруг солнца, центра Вселенной, крутятся только красивые фигуристые девушки, модели, начинающие актрисы, шаманки из благородных кланов. И никогда не комментируют, не критикуют его действия и решения: пусть он не перезвонит, как обещал, или вместо своего номера даст номер какой-нибудь забегаловки, или опоздает, а потом вовсе отменит встречу за пять минут до назначенного времени. Ему просто все равно. Всеобщая трусость подталкивает на расширение границ дозволенного: что может заставить другого человека перечить ему? Говорить поперек? Давать отпор? А Утахиме заранее вооружена критикой и возражениями, недовольством, ей даже рот открывать не нужно, по выражению лица все понятно. И так — каждое гребанное собрание, съезд, командировку. В прошлом году она предложила вводить штрафы за опоздания на собрания, мол, почему все должны тратить время в ожидании «особого гостя», как она тогда оклеймила Сатору. В первый год после окончания колледжа, когда им выпадало вместе выходить на миссии, Утахиме не упускала ни одну деталь в отчетах: вписывала даже то, что Сатору говорил насчет старейшин дословно. Он так и не научился игнорировать ее присутствие, хоть эти бессмысленные «атаки» наносили минимальный урон. Вообще, такие, как Утахиме, должны благодарить всех божеств за то, что такие, как Сатору, элита, позволяют им находиться в одном помещении, смотреть, разговаривать. Но, видимо, именно она не видит никакой привилегии в том, чтобы быть рядом с Сатору. Как интересно. Он аж весь подбирается, сцепляет ладони на животе, расправляет плечи. По итогу, сходятся на том, что территорию действительно не помешало бы расширить, но выпускать больше проклятий нет необходимости. Сатору видит, как у Утахиме поднимаются уголки губ, как она довольно хмыкает и закидывает ногу на ногу. Какое тело она прячет под дурацкой объемной одеждой? Есть ли у нее хоть что-то другое в гардеробе? А вдруг она без белья сейчас? Ему почему-то хочется узнать. Может, поэтому она такая храбрая? Сатору всегда самую малость хотелось обладать чем-то неиспорченным, неискушенным, дающим отпор. Странно, что именно Утахиме подходит под каждую характеристику: Сатору в студенческие годы никогда не видел ее с мужчиной, ни от кого не слышал о бурных романах с ее участием, н-и-ч-е-г-о. Она вообще строила из себя искусную недотрогу даже когда он оказывал ей шуточные знаки внимания. Утахиме это не интересовало. Может, не интересовало потому, что ей было скучно с каждым? Так же, как и ему? Добавить бы в свою коллекцию женщину, которая запомнится. Утахиме запомнится. Все потому, что Утахиме разительно отличается от всех тех, в ком Сатору побывал. Тем или иным способом. Скука вмиг проходит неожиданную метаморфозу и превращается в завоевательный интерес к Утахиме. Каприз.

***

Предфестивальная встреча с преподавателями и учениками из года в год проходит по одному и тому же сценарию спустя неделю после приготовлений: ученикам разъясняются детали, даются рекомендации, и когда «всем все понятно», начинается предфестивальная пьянка для учителей и спонсоров. Утахиме — монашка, которая скорее всего даже в рот не брала. Сатору наблюдает со стороны, как она прощается со студентами, как мило общается с Секо и Мэй Мэй, как улыбается и щурится. Но стоит ей повернуться к нему, и с лица сходит вся мягкость, остается сплошная острота. У нее цепкие темные глаза, смотрит она открыто, резко, гордо, с презрением — Сатору не совсем понимает, чем заслужил презрение, но понять хочет; Утахиме — единственная, кто смеет свое презрение показывать. Остальное кажется почти смешным. Откуда у простушки Утахиме столько гордости? Такие, как она — замыкающее звено в пищевой цепочке магического мира. Расходный, строительный материал величия Сатору. Ему почему-то хочется растоптать ее гордость, усмирить. Напомнить, где ее место. Где-то под ним, под подошвой. У каждой есть слабости, главное знать, где искать. — Утахиме, у тебя какая-то личная неприязнь ко мне? — он приваливается плечом к стене, загораживает Утахиме от остальных. Вертит в руках бокал для вида: притворяться для Сатору еще легче, чем дышать. — Какая еще неприязнь? — даже головы не поворачивает, — мне вообще на тебя все равно. На секунду ему действительно кажется, что все равно. Сатору просматривает ее тело с улыбкой: сейчас есть богатое разнообразие что в одежде, что в макияже, но Утахиме держится традиций даже в отношении внешнего вида. Чертова моралистка и традиционалистка. И во время секса, наверное, свет выключает и стеснительно закрывается руками. Но тело, с которым Утахиме обходится с завидной строгостью, все-таки ее выдает: она кусает то губу, то щеку изнутри, постукивает пальцем по бокалу явно от волнения. Клеймо вояки, этот уродливый застарелый шрам через все лицо, шевелится, будто живет своей жизнью. — А мне кажется, ты врешь. — Представляешь, — Утахиме, наконец, смотрит в ответ, — есть вещи и поважнее. — Даже важнее меня? — Даже важнее тебя. Глаза пошире раскрой. Все шесть, — она подносит бокал ко рту. Мучительно медленно пьет. На ободке остается влажный розоватый блеск. Хоть губы накрасила, — знаешь что, Годжо? — Что? — Поубавь гонор. Сатору открывает рот, но ничего ответить не может, спотыкается в мыслях: у него дыхание спирает от восторга. Ее поведение и слова невозможно спрогнозировать. По крайней мере, Сатору не может сосредоточиться, будто при столкновении с ней образовалась энергетическая воронка, высасывающая бдительность. Утахиме окидывает его холодным взглядом снизу-вверх и уходит, задевая плечом. Он следом выскальзывает из зала, пробиваясь сквозь толпу. В коридоре плывут слабые отзвуки торжества. — В крыло преподавателей так торопишься, Утахиме? Устала? Сатору мерещится биение ее сердца, быстрое и гулкое. И он тут же понимает, что так бьется его сердце. — Отвали. — Как-то грубовато. — Видимо, недостаточно, раз ты еще здесь. Не отстаешь. — Ты же не хочешь, чтобы я отставал, да, Утахиме? Она останавливается, сжимает руки в кулаки, закрывает глаза и вздыхает. Наконец, смотрит на Сатору — точно тем же взглядом, правда, поддернутым дымкой опьянения. Он хватает ее за плечи и толкает в дверь кабинета. Из Утахиме вырывается тихий писк, как из мышки. Лучше не давать ей говорить, по крайней мере, пока что: Сатору захлопывает дверь и впечатывает в нее Утахиме. Целует, снимает с ее губ пробу и синтетическую сладость клубничного блеска. Утахиме стучит кулаками ему по груди, отпихивает, мычит, приоткрывая рот. Сатору заполняет его языком. Хватает ее за каждую доступную выпуклость: сначала грудь, потом задницу, сжимает, шлепает. Утахиме, почему-то, перестает отбиваться и начинает дрожать — нравится. Нравится, что ее поимеет такой, как он. Утахиме отвечает на поцелуй, льнет ему под руки, и так сильно кусает за губу, что у Сатору дыхание захватывает второй раз за день: он отстраняется, тяжело выдыхает и трогает укус языком — чувствует клубничный вкус губ Утахиме, разбавленный кровью. — Отпусти, — шипит она. Дыхание сбитое, быстрое, глубокое. Наконец-то ее бледность разбавляется красками: нетронутая шрамом щека раскраснелась, на лбу выступил пот, челка разметалась и налипла на виски, глаза влажно блестят, губы припухшие, красные — красиво. Простушка Утахиме, лишенная своей жалкой идеальности, красивая. — Отпускаю. Сатору отступает назад, шатаясь — вся кровь будто хлынула к низу живота, голова кружится. В желудке горячо, в груди печет, чернота клокочет и его распирает от удовольствия, от эмоций. Из горла выплескивается смех. Сатору смеется и смеется, пока не начинает саднить горло, пока на глазах не выступают слезы. Ему смешно от самого себя, от Утахиме: оказывается, чтобы хоть что-то почувствовать, нужно было нарушить целостность дурацкой строгой оболочки Утахиме. Наконец, он приходит в себя, вытирает слезы и делает глубокий вдох и выдох, совсем не замечая, как Утахиме оказывается рядом. Она замахивается и залепливает пощечину — у Сатору лицо разлетается на осколки от боли. Аж в глазах темнеет. Злое, черное возбуждение давит на низ живота, член стоит так крепко, что больно. Но боль отходит на второй план, как только Утахиме привстает и целует его сама, запускает руку в волосы на затылке, тянет так, словно хочет снять ему кожу с черепа. В ней, оказывается, тоже есть та чернота, что не дает ему покоя, он чувствует ответную вибрацию в груди при каждом касании. Ей нравится, когда насмехаются, принуждают — Утахиме под стать быть использованной. Важная ремарка — на ее условиях. Волнительно до дрожи. Ее недоступность прямо пропорциональна желанию, которое Сатору испытывает. Он ломает ее, разрушает: разрушает прическу, растрепывает ленту, сминает идеально-выглаженную рубашку и сдирает хакама вместе с нижним бельем. С усмешкой подмечает — не стала бы Утахиме рисковать настолько, чтобы не надевать трусики. Ему почти все равно, что дверь не заперта на замок, что в любой момент какой-нибудь заблудившийся старикашка или мерзкий аристократишка под градусом может завалиться сюда, увидеть, как дрожит красивая полная грудь Утахиме с розовой штриховкой сосков, как напрягается рельефный белый живот, как его рука ложится на затемненный волосками лобок. Сатору все простят — ведь это он. Никто не посмеет ничего говорить поперек, указывать, возражать. Только Утахиме. — Подожди, не нужно, — запыханно шепчет, когда Сатору опускается между ее ног. Какая разница, что нужно или не нужно? Зачем ждать, если ему действительно, по-настоящему интересно, какой на вкус она будет здесь. Сатору трогает ее языком, губами, пальцами, подхватывает под дрожащие бедра и удерживает на месте, хотя Утахиме продолжает ерзать, отползать только для вида — не хочет показывать, что сдалась, что ей нравится, а ей нравится, Сатору чувствует, насколько ей нравится, ртом, чувствует, что на вкус эти губы такие же, как и губы, которые она впервые накрасила. Чувствует, что скоро: Утахиме замирает, вцепляется ему в волосы и прежде, чем громко простонать и обмякнуть, шепчет: — Ненавижу тебя. Ну хоть что-то у них взаимно. — Я в полицию пойду, урод. Желание рассмеяться так же, как он смеялся, возвращается, но похоже на слабую тень, дымку, которая быстро рассеивается. — Расскажешь им, как хорошенько кончила, а, Утахиме? Ему нравится, как она поджимает губы, как злобно смотрит из-под ресниц, как горит ее лицо и подрагивают колени, но Утахиме такая упрямица, такая гордая, слишком гордая для женщины, раздвинувшей перед ним ноги. Ведь раздвигает каждая. Единственное, что ему хочется сейчас — унизить ее еще больше, дожать до конца, почувствовать хруст ее косточек под подошвой. Он вытаскивает портмоне, вытягивает из узкого кармашка карточку и протягивает ей. — Возьми. Купишь себе что-нибудь. Она смотрит на карту так, словно он протягивает ей кусок дерьма. — Мне не нужны твои подачки. Завязывает хакама, собирает волосы без зеркала и умудряется подвязать их лентой так же безупречно, как было до вмешательства Сатору. Будто он и не вмешивался вовсе, будто Утахиме все равно на то, что было между ними. — Это не подачка. Так, приятное дополнение к твоему оргазму. У тебя же только… ставка преподавателя? На миссии не выходишь? Рубаха расправляется под ее маленькими руками с погрызенными ногтями, не остается ни единой складки. — Тебе какое дело? Почему ей настолько все равно? Почему не лезет обниматься, почему не спрашивает, когда он сможет встретиться (трахнуться) с ней в следующий раз? Так делала каждая. — Не выходишь, значит. Порадуй себя хоть раз, Утахиме.

***

Сатору видит списания по карте: десятки и десятки тысяч йен. Брендовые магазины, дорогие рестораны, кафе. Откуда такая провинциалка, как Утахиме, знает, куда тратить деньги? Он обязательно поинтересуется при следующей встрече, которую сам инициирует. Утахиме не сразу согласится, но согласится: он неплохо прочувствовал ее маленькую финансовую слабость. А пока ему нравится, как дорого она обходится. Что финансово, что эмоционально.