trick or treat?

“like sour candy”

diefirst — nessa barrett

Тыквы горели зловещим красным. Изредка подмигивая пугливым детям, они с ехидством глазели на скрывающую за тучами Луну. Темнеющие прорези ртов растягивались всё шире и шире, а ветер разносил их кошмарные вопли по перепутьям дорог.    Динь-дон, динь-дон, ловкие детские пальчики добираются до звонка рядом с дверью и тормошат сонных хозяев.     Динь-дон, динь-дон, дверь приоткрывается, и гневно брошенная конфетка одиноко ютится на самом дне плетенной корзинки Шапочки, которая почему-то не в красном. Она печально пузырит губы, мужчина снисходительно подмигивает, кивает и подкидывает еще одну. Девочка звонко смеется, посылает воздушный поцелуй и спешит дальше. Слышит за спиной довольное:  — Малышка Ханни, приходи чаще!     Кивает самой себе, потому что уже успела скрыться за оградкой в тени клена. Поправляет цепляющиеся шнурки кроссовок, любовно рассматривает в свете пылающего монстра добытое и причмокивает. Стоит поторопиться, наверняка Минджи со своей шайкой разбирают самое вкусное.    Напевая веселую песенку, она топает к следующему дому. На лице вспыхивает улыбка, а в сердце теплится радость.     Динь-дон, динь-дон, дверь распахивается, мама в слезах выскакивает босиком на крыльцо, а дядя полицейский говорит, что окоченевшее тельце Ханни обнаружили в большой тыкве у леса.

***

Мама посмеялась над ним, когда он сообщил ей о планах на этот Хэллоуин.  Бомгю восемнадцать, он доучивается последний год в колледже, работает в музыкальном киоске своего отца и собирается отправиться за конфетами в конце октября.       День икс ожидался больше собственного дня рождения.    В восемь вечера телефон напевает тихое «someone dies or someone gets hurt, but if one of us dies…», а Тэхен печально выдает, что у него сегодня ну никак не выйдет: в кафетерии, где он подрабатывает, занавеска загорелась от тыквы и его забрали в участок для допроса.    В десять Бомгю уже договаривается с Субином и Каем. Компания, мягко говоря, отвратительная: однофамилец тревожный и душный задрот, пускающий слюни на любую девчонку в радиусе метра, — дальше он, слепошарый, не видит, — а Кай… Кай отличная ему пара: челка до носа, сдвинутая набекрень шапка, что совсем не прикрывает уши, пластинка приторной жвачки во рту и приросший к руке телефон.     В одиннадцать сестра засобиралась отправиться с ним и на его отказ ловко прошлась грязными кроссовками по заготовленному белоснежному костюму приведения. Не то чтобы много души было вложено, но выдумать ничего нового Бомгю не успевал, поэтому накинув широкую футболку — проткнутое охотничьим ножом сердце плавилось кровью, — и расправившись с неуправляемыми рваными джинсами, он выбежал к поджидающим его на крыльце их деревянного домика.     — Чува-а-ак, твой костюм крут, — Кай старательно выдул пузырь из жвачки и поднял палец вверх. — В Твиттере оценят, го селку залепим.     Бомгю отрицательно мотает головой из стороны в сторону, трясет своим пустым шоппером, в котором позже должны шуршать сласти.     Субин в лицо тычет и озадаченно спрашивает:     — Ты серьёзняк собрался по соседям ходить?     — Почему нет? — Он правда не видит в этом проблему. Ее и нет, в принципе.     — Чува-а-ак, социофобия боится тебя, — Хюнин утыкается в телефон и что-то быстро печатает. — Вот это я выдал, Твиттер обязан это увидеть.    — А разве так не все говорят? — И под осуждающие взгляды Бомгю замолкает.    

***

  Он искренне жалеет о том, что не взял с собой сестру.     Тыквы оглядываются ему вслед, пока он грустно плетется по мощенной дороге вдоль соседских заборов. Дети толпами носятся взад-вперед, иногда задевая болтающуюся на его плече сумку с одиноко залегшими конфетами на дне. Фонари подсвечивают темноту, рассекают подбирающихся монстров надвое, незапертые калитки призывно скрипят, приглашая войти.    С ребятами он разругался спустя почти сорок минут немыслимой выдержки их раздражающих выходок. Тогда Субин в третий раз прилип к какой-то малолетке в костюме бабочки с облупившейся краской на крыльях со своими идиотскими подкатами, а Кай в сотый раз твитнул что-то в духе Хюнин Кая.    Завернув за угол, он заметил, что только один дом на их улице был никак не украшен. Вопросы разрешились сами собой.    Это был дом Ёнджуна.    Нельзя назвать их врагами или кем-то в этом роде. Друзьями или знакомыми — уж увольте. О Ёнджуне Бомгю знал мало: тот переехал из Сеула в их район года три назад с родителями, которые постоянно находились в разъездах, и чертовски ненавидел, когда к нему обращались на корейский манер.   А еще Бомгю помнит материно: «кстати, Даниэль просил передать тебе, чтобы ты окно на ночь занавешивал, говорит, с улицы всё видно». С улицы ничего видно не было, он проверил. Зато уверен: Чхве-старший наблюдал за ним из окна своей комнаты.     К слову, с тех пор окно открывалось только днем, а к шести вечера было скрыто плотной тканью занавески.     Метафорические шрамы на руках зачесались, вспомнив старые обиды. В голову стукнуло неожиданное: иди и постучись.     И он постучал, предварительно перепрыгнув за невысокую оградку. Лампочка на крыльце была погашена, пыльное кресло-качалка двигалось на пару с ветром, а бродячий черный кот наблюдал за ним, лежа на заброшенном скворечнике, покачивающемся на невысоком, склоненном к земле, дубе.    Еще раз, тук-тук-тук. И еще раз. Прошло несколько минут, а дверь никак не отворялась. Обычная долбежка о дерево сменилась ритмичным постукиванием первой пришедшей на ум песни.    «there's only one of two ways, that this is gonna end…»    Тишина.    «someone dies or someone gets hurt, but if one of us dies…»    Шорох? Или послышалось?    «I hope I die fir…»    — Заебал, честно.     Дверь внезапно открыли с такой силой, что Бомгю едва удержался на ногах.   Задохнуться от недовольства не вышло: всё вобрал в себя жутко разозленный Ёнджун по ту сторону порога. Черная оправа его очков сползла к кончику носа, а глаза старательно прожигали Бомгю злобным: какого хрена, чувак? Растрепанные волосы мгновенно пригладились тощей пятерней, растянутая футболка всё также продолжала обнажать костлявые ключицы. С искусанных в кровь губ слетело желчное:   — Ты долбоёб? И не то чтобы это было неожиданно. Бомгю благополучно мысленно послал соседа куда подальше и вытянул шопер перед собой. Ёнджун заторможено моргнул.   — Бен, ты серьёзно? — Парень облокотился о косяк, слегка сгорбившись, чтобы не задеть головой свисающие фарфоровые колокольчики, чья трель сиюсекундно мурашками разбредется по пустым уголкам молчаливого дома. Бомгю упрямо тычет пальцем в сумку. Калитка тревожно завывает, а какой-то флаер срывается с доски объявлений, что была так любезно размещена между их с соседом домами. — Я жду. Кот соскакивает с дерева и мчится за взмывающей от порывов игривого ветра бумажкой. Кресло старчески кряхтит, раскачиваясь взад-вперед. — Да лови, — наклоняясь ещё ниже, нависая над парнишкой, Ёнджун выпячивает губы, и Бомгю вдруг кажется, будто сосед хочет его поцеловать. Он в ужасе отшатывается, чуть ли не слетает с крыльца. Жвачный комок, выплюнутый секундами ранее, покоится у его ног. — Упс, я промазал, детка. На чужом бледном лице отображается гремучая смесь самодовольства и омерзения. Бомгю сжимает кулаки и рвано выдыхает. — Обкурился опять? — шипит злобно, скрипя зубами. Надеется проехаться по больному, но сосед тянет оскал еще шире. — Будешь? Я угощаю, — Ёнджун подмигивает, расчесывая до крови еще не заживший багряный укус-засос, не единственный, которым запятнана его бледная шея. Бомгю брезгливо хмыкает, вспомнив, что вчера у соседской калитки останавливался чей-то байк. В три, мать его, ночи. — Ты что, уже закинулся? — хрипит со своей же шутки, прикрывая дверью вход в дом, чтобы наглый уличный кот, наигравшийся с объявлением, не сумел прошмыгнуть к ногам, а после — и к теплым батареям. Всё как по накатанному сценарию. — Ну и тормоз. Не хочешь, как хочешь. Младший устало вздыхает и поддевает сухой измятый лист клёна носком потрепанных кед. Кот, примостившийся на качающемся кресле, протяжно мяучит. — Давай другую конфетку, Дэнни-хён, — наконец извращенно выговаривает он с сильным корейским акцентом. И не отлипнет ведь. — Ты целый год мучал меня, малыш, — бесспорно, в английском Даниэль хорош: он мурчит, ухватываясь за хихикающую прядь смоляных волос Бомгю, игриво оборачивает ею палец, — был плохим мальчиком, — шепчет-шепчет-шепчет и, — в общем, не заслужил.     Бомгю давится возмущением и, кажется, у него уже дергается глаз. — Лол, чувак, это не Рождество, а ты не Санта. Я повторяться не буду. — Это, типа, good boy gone bad? — быстрый кивок, — Ну а что ты любишь? — он вмиг стирает снисходительную улыбочку с лица. Отрешенно пялит Бомгю за спину, присматриваясь к полумраку, и задумчиво толкает язык за щеку. Мерзлые мурашки пробегают по разгорячившемуся телу, а желание обернуться назойливо оседает на плечах тяжелым грузом. Быстрые перемены в настроении соседа всегда пугали, но сейчас — особенно. Гю похлопывает подушечкой указательного пальца по сухим губам, словно пребывает в задумчивости. Ответ коварно выскальзывает из его грязного рта, который Тэхён часто советует промыть с мылом. — Пососать, — и держится так невинно, округляя затянувшиеся туманом глазки, быстро хлопая длинными ресницами и поджимая губы, что и подумать о двусмысленности — грешно даже для Джуна. Ёнджун зависает дольше прежнего, скользит языком по верхнему ряду зубов, смотрит с сомнением и под конец громко клацает челюстью: — Чего? Небрежно смахивает челку-шторку, что тянется к подрагивавшим зрачкам. — Ну, чупа-чупсы, леденцы там. — Дерьмо. — Под вопрошающий взгляд спешит добавить: — Может, зайдешь? И не то чтобы Бомгю удивлен. Нет, он в конкретном таком ахуе пребывает. Уточняет: — А зачем? — Окей, — Даниэль с силой тянет дверь на себя так быстро, что Бомгю едва успевает среагировать, ограничиваясь вытянутой ногой. Сосед довольно фыркает, зная, что тот в любом случае согласился бы. И дело вовсе не в надоедливом и порой чересчур бестактном любопытстве младшего. Ёнджун слишком много знает. «cause i don't wanna live without you…»