Четыре лепестка

      Симон лежит на спине, разглядывая деревянный потолок – ручной сокол дяди, резные игрушки Йохана, гранатовое дерево из дворцовой оранжереи – трещинки на поверхности балок сами собой складываются в знакомые образы. В голове – ни одной связной мысли; тело уставшее, тяжелое и неуклюжее, но заснуть все равно не получается, вместо сна лишь душная дымка полудремы, которая несет больше раздражения, чем отдыха.       Библиотечные свитки, похоронная ладья, огромный воздушный змей, ядовитый цветок с четырьмя лепестками – Симон резко выдыхает, рывком садясь на софе. В груди что-то острое и колючее, кусает, цепляется и рвет изнутри. Рассыпается тысячью песчинок, попадает в горло, оседает на ребрах – дышать тяжело и неприятно. Страх.       Страх быть пойманным, побежденным. Страх быть слабым. Страх быть сломленным. Сломанным. Симон проводит рукой по лицу, пытаясь успокоиться. Всё это пока что только в его голове. Шорох и неразборчивое недовольное ворчание где-то в углу:       – Вы в порядке, – голос Ханса звучит немного сипло. – Ваше Высочество?       Симон отвечает – не лжет и не таится – беззвучно шевелит губами, пока слова рассыпаются тысячью песчинок. Перед глазами мелькают воздушные змеи с цветками на крыльях – четыре лепестка, четыре удара. Он то ли кричит, то ли всхлипывает и в голове что-то щелкает с тем самым звуком, который издает кончик хорошего кнута – похоронная ладья горит алым пламенем.       – Симон? – холодная легкая рука ложится на плечо и слегка сжимает.       Симон вздрагивает и поворачивается на голос – в полумраке комнаты, освещенной лишь одним настольным светильником, лицо Ханса кажется каким-то ненастоящим, у него в глазах - волнение и невысказанные вопросы. Это неприятно. Это обидно. Это успокаивает. Симон качает головой и поджимает губы, песчинки уносятся ледяными океанскими волнами вместе с воздушными змеями и пеплом. Все заканчивается так же быстро и непонятно, как и началось. В голове становится пусто; молчание затягивается и неловкость горько оседает на языке.       Наверное, впервые в жизни Симон не знает, что сказать.       – Вы устали, – Ханс садится на скамейку для книг, стоящую у софы; смотрит снизу-вверх пытливо и настороженно, – Ваше Высочество.       Молчание. Симон прикрывает глаза и отворачивается. Он действительно устал. Устал до колкой тяжести где-то за глазами и разыгравшегося воображения (этим он не мог похвастаться даже в детстве). Недодуманные мысли жгут лоб и затылок, просят рождения и завершения, хотят стать словами и делами, и Симону все тяжелее ставить их на место. Он привык к правильному и праведному, к ответственности и силе – твои слова, твои дела, твои оковы – делай и будь в ответе за сделанное. Всё просто и одновременно сложно, но именно сейчас, абсолютно невообразимо. Симон смотрит, как ломается все вокруг, чувствует расползающиеся трещины внутри самого себя и мучительно хочет это остановить.       И мучительно боится доломать.       Ханс хмурится, и короткая царапина на его брови мгновенно краснеет – результат сегодняшних занятий по фехтованию. Симону почему-то становится стыдно.       – Если вас, – хмурится ещё сильнее, и его лицо от этого становится до смешного серьезным. Симону не хватает чувства юмора, чтобы оценить. – тебя. Если тебя что-то гложет, будь спокоен. Я помогу. Всем, чем смогу. До самого конца.       Сказано абсолютно серьезно и от всего сердца – как детские клятвы в дружбе до развеянного праха. Симон фыркает и выдыхает – хочется высмеять, мол, клянусь Шестью, что ты несешь, но не выходит, остроумные колкости у него всегда получались с затупленными лезвиями. Хочется поставить на место – как ты смеешь лезть в душу кронпринцу, но тоже не получается, кичливая властность никогда не выходила у него достаточно натурально. Хочется поблагодарить в ответ – я рад это слышать, правда – заранее проигрышная идея, он никогда не умел говорить честно и от всего сердца.       – Буду знать, – голос чуть деревянный и самую малость горький. Как те самые цветы о четырех лепестках.       Он вряд ли что-то действительно скажет. Вряд ли позволит увидеть паутину трещин. Но что-то всё равно слегка меняет курс, уходит прочь из затхлого тумана, непроглядная ночь отступает, и звездная пыль оседает на песке. Необдуманные мысли останавливают хоровод: строятся в шеренгу образцовыми солдатами и прекращают ребячество. По-серьезному смешные детские клятвы растворяются, оставляя после себя странное чувство, похожее на решимость.       Ему надо перестать бегать и искать в небесах воздушных змеев.

***

      Симон облокачивается на резные перила и устало прикрывает глаза; последние полгода пролетают мимо витражными осколками. Он постоянно что-то делал, с кем-то говорил, что-то читал, слонялся по самым грязным проулкам, о существовании которых кронпринцу не следовало и знать – оплетал себя паутиной связей и знакомств; сейчас, здесь и потом – полезных и не очень; теми, что будет дорожить и теми, о которых предпочтет забыть сразу же. И думал, думал, думал, тонул в илистом омуте мыслей – убеждал себя, что все делает правильно, и порывался бросить все в один момент, проклинал себя за трусость и хвалил за смелость, принимал решения и менял все снова и снова. Симон долго не мог начать по-настоящему – потому что слишком хорошо знал, что делать. Принять решение, давшееся ему привкусом сумасшествия, оказалось проще, чем действительно сделать хоть что-то большее, чем полные обиды и презрения слова, сказанные в пустоту. Один ответ самому себе породил целый рой других вопросов, от которых некуда бежать.       Он раздраженно потер пальцами переносицу, вновь и вновь прокручивая в голове одни и те же мысли – когда, что и как.       Заколоть – поразительная наивность. Симон не был склонен переоценивать себя и прекрасно понимал, что ему не хватит силы сделать это четко и быстро. Но даже если Шестеро сжалятся и поведут его рукой, в итоге это все равно будет слишком очевидно. Симон же хотел сохранить хотя бы иллюзию естественности и одобрения провидением. Несчастный случай – проблема как раз в случайностях. Слишком много «если», еще больше «но» и пустой зависимости от чего-то, кроме своих действий. Нанять убийцу – глупо, безответственно и отдает позорной слабостью. Симон не мог даже представить, что должно произойти, чтобы он втянул в это третье лицо. И не просто втянул, а переложил на него всю ответственность и дал в руки слишком много крапленых карт – в чужую голову не залезешь, чужим языком не скажешь – купленное единожды всегда можно перекупить еще раз.       Возможно он уже все давно для себя решил, как тогда, в самом начале всего этого безумия. Просто вновь не может перестать откладывать и ищет отговорки с упорством утопающего.       В саду слышатся чьи-то голоса – придворные вельможи играют в сто один секрет и неприлично громко смеются. Симон почти ложится на перила, глупо свешивая руки, будто тряпичная кукла – пытается вытравить напряжение, глубоко засевшее в костях и жилах.       – Раз, два, три, – считалочка из игры слетает с языка быстрее, чем он успевает подумать. Он не помнит, когда играл в нее последний раз. – тайну мне свою скажи.       И рассказать мучительно хочется, жжется где-то на кончике языка, потому что слишком тяжело, непомерно и будто бы на его плечах небосвод и мириады звезд.       И он сдается, ломается, опускает руки.       И молчит.       Не выдержать сейчас – не удержать ничего. Он должен идти, бежать, ползти вперед, ради себя, других, кого угодно, но никогда не останавливаться.       И молчать.       Он тот, кто он есть, он - кронпринц золотой Солейсы, и если для того, чтобы подняться выше и утопить себя в золотом песке, нужно сорвать цветок о четырех лепестках – он это сделает.       Он отравит своего отца.

***

      Они редко разговаривают, больше просто смотрят куда-то сквозь, предпочитая не замечать друг друга. Игнорировать. Отрицать. После ухода матери в эту игру на двоих добавилось немного разведенной ненависти – серый взгляд исподлобья и тонко сжатые губы.       – Ну, как тебе? – отец говорит медленно, проглатывая части слов. – Вернуться домой?       Омерзительно.       – Я рад, – секундная пауза, чтобы мысленно прикусить язык. – Ваше Величество.       Отвратительно.       Он никогда не мог назвать это место – Золотой дворец его Величества Короля Олайха Второго – своим домом. Темница, каторга, заточение – все куда лучше и правдивее, особенно после того, как ему отвели комнату с единственным крошечным окошком в крыле для слуг. Он знает, почему отец так поступил. Они оба знают.       Отец складывает руки на животе и смотрит на него. Или в сторону – Симон никогда не мог понять, куда смотрит безобразный глаз Его Величества.       – И это всё? – привык, что перед ним лебезят и цветисто расшаркиваются придворные – настолько себя пересилить у Симона не выходило. Хотя он и не пытался. – Ты стал выше.       Вот оно.       – И все больше похож на ту девку, – кулаки сжимаются сами собой, он крутит перстень с ядом, чтобы успокоиться. – Мне не нравится.       Вдох и выдох, тысяча проклятий сотни Кругов и слабое, точно утренний ветер успокоение – он должен держать себя в руках. Последний, первый из множества, раз. Но кроме этого колючего всплеска ненависти Симон на удивление спокоен, даже заторможен, как в полусне – смотрит со стороны, как двигаются его руки, ноги, опускаются и поднимаются веки – будто бы какой-то другой, чужой человек. В голове тоже кристально чисто, мысли не беснуются и не роятся, как в последнее время – степенность и размеренность, он взвешивает каждое слово. Образец спокойствия и величия.       А руки все равно едва заметно подрагивают.       – Прошу прощения, Ваше Величество – он знает, что это единственный ответ, который будет принят. – Я сожалею, что расстроил Вас.       Отец фыркает, его разодранная губа смешно и нелепо подрагивает. Симона практически тошнит.       – Всё одно, – разваливается в кресле и подпирает голову рукой. – Каждый раз говоришь, и всё равно как воду с лица – мамашины глаза. Симон опускает голову все ниже и ниже до тупой боли в шее – греет пальцами камень на перстне и выдыхает через нос.       – Ладно, к Кругам всю эту чепуху! Лучше покажи-ка, что скупердяй Арэ передал в этот раз. – глаза будто уже остекленели от винного дыма. Его Величество встречается с сыном каждый его приезд только чтобы получить подарки от господина Анвюрен. Чаще всего знаменитое анвюренское вино, которое, согласно слухам, в кое-чем будет получше томахийского.       Симон аккуратно ставит на стол бутыль в голубых лентах – символ дома Анвюрен. Внутри – чистейшее вино высшего качества, не тронутое ни вредителями, ни крупицами изысканного яда — он бы не смог так подставить своего благодетеля. Движение быстрое и отточенное, за столько лет Симон научился открывать выпивку так, будто он заправский пьяница.       Вино льется в изящный бокал, совершенно не подходящий его хозяину – пара капель красиво сверкает на свету, будто маленькие рубины. Запах вкуснейшего винограда и редких специй разливается по комнате, когда Симон отставляет наполовину опустошенный пузырек. И этот запах настолько манящий и чарующий, что Его Величество, так привязанный к анвюренским винам, не выдерживает и прикрывает глаза на пару секунд – время, благословленное самой Сагиру.       Симону кажется, что он само спокойствие – ледяные пики высоких гор, бескрайний океанский горизонт, но сердце предательски колотится где-то в горле, и эти две секунды кажутся растянутыми на проклятую бесконечность – он быстро проводит над бокалом рукой, переворачивая тонкий, почти женский перстень с серым камнем.       Яд двумя маковыми зернышками смешивается с вином.       Всё сделано, и ничего не исправить.       Кажется, что прошла вечность, а на самом деле всего лишь половина вздоха.       Симон чувствует, как кипящий лед растекается по его телу – шальная мысль, а не выпил ли он случайно яд сам. Ему хочется закричать, заплакать и расхохотаться – все сразу и никогда в жизни, хочется выхватить бокал из отцовских рук и вылить на нежные цветы неподалеку, но он лишь смотрит на то, как сокращается изуродованная губа Его Величества.       Глоток, один, два, три, в бокале не остается совершенно ничего, и Симону кажется, что страшная тень маячит где-то за плечом отца – он знает, что яд быстродействующий.       Знает.       И ждет.       Сначала белеет лицо – бескровная бледность, затем начинают страшно дрожать губы, глаза расширяются, рот перекашивается в ужасной гримасе, будто невидимые руки тянут одновременно за губы, веки и щеки, появляется розоватая пена вокруг прорехи на губе. Симону страшно, отвратительно страшно, будто он ребенок, которому рассказывают страшные сказки, но он все равно не отводит глаза, старается не моргать – искупление за все его лишения, оплеухи и жуткую картину с мертвенно синей матерью на руках.       И все кончается.       Несколько минут агонии - и смерть неотличима от сердечного приступа.       Симону безбожно хочется выпить оставшееся в бутылке вино.

***

      Ноги будто цветы хлопка – мягкие и негнущиеся, каждый шаг - величайшее преодоление самого себя. В голове – звенящий шум и тишина одновременно. Он думает обо всех своих решениях и выборах сразу, называя себя последним глупцом и великим мудрецом. Его разрывает ужас и почти детский кристально чистый восторг.       Симон хочет расплакаться. Впервые со смерти матери.       Он никогда бы не подумал, что смерть отца, тем более от его собственной руки, заставит его вспомнить это почти позабытое чувство.       Он не помнит, как дошел до своей комнаты на втором этаже и как упал в заботливые руки Ханса. Не помнит, как цеплялся за его одежду и в запальчивом беспамятстве повторял: «Все эти три часа я был с тобой. Мы читали книгу. Был тут и читал. Тут. Тут. Тут. Тут» Не помнит, как всеми силами, еще оставшимися в нем, уворачивался от испуганного и непонимающего взгляда своего оруженосца.       Как поднял голову и беззвучно пошевелил губами, выдавая свою самую страшную тайну он запомнил на всю жизнь.       Ханс все понял, когда в комнату забарабанили и в трехголосие завопили:       – Ваше Высочество! Ваше Высочество, вы здесь?!       – Ваше Высочество, прошу, пройдемте, вы очень нужны!       – Ваше Высочество, пожалуйста, отзовитесь!!       Придворные никогда не титуловали его с таким подобострастием.       Дверь открывается как-то нарочито медленно, а ворох людей впадает в их крошечную комнату будто цунами – перед ним кланяются, расшаркиваются и виновато-испуганно прячут глаза.       – Ваше Высочество, вы должны видеть. Срочно пройдемте наверх.       – Раз должен – пойдемте, – голос на удивление ровный и сильный, совершенно не чета тому внутреннему, который сейчас заливается слезами и просит прощения Шестерых.       Симон краем глаза замечает, как вздрагивает Ханс и пугается сам себя.       Если ему надо оставить этот лед навсегда, он готов.       Он готов увидеть новый день новым человеком.       Новым королем.