Синее

      Олег спит, и снится ему море, бескрайнее и бесконечное. Оно обволакивает его своей безмолвной прохладой, разбивается мелкой рябью об его безвольное тело. Оно не пытается утащить его на дно, Олег вообще сомневается, что у него это дно есть — лишь синеющая глубина неизвестной протяженности. Повсюду, насколько хватает глаз — вода, мерно покачивающаяся, молчаливая и синяя-синяя. Повсюду — вода, и ни одного клочка земли, ни единой живой души, лишь редкие рыбки поднимаются то тут, то там к поверхности, сверкая блестящей на солнце серебрянной чешуей. Они совсем небольшие, едва с Олегову ладонь, окружают, ласково тыкаясь твердой головой. Они совсем небольшие, а про тех, кто живет на чуть глубже, Олег думать не хочет совершенно.       Паника накатывает синими морскими волна​ми, заставляя судорожно вдыхать насыщенный солью воздух и нервно дергать напряженными конечностями, распугивая глупых любопытных рыбёшек.       Осознание собственного положения пугает — Олегу кажется, что вся морская бесконечность покрывается тонкой плёнкой льда, и сам он замерзаёт вместе с ней: тело прошибает озноб, мышцы сковывает морозное онемение, а в голове лишь одна связная мысль: «Плыви».       И он плывет. Плывет, рассекая вмиг поднявшиеся волны, ныряет в них с головой, пробивается сквозь плотную стену воды и вырывается наружу, отфыркиваясь от моря во рту и убирая налипшие волосы с лица. Плывет, подсознательно чувствуя верное направление, как будто незримый маяк указывает ему путь. Море вокруг бушует теперь, вторя душе Олеговой, хлещет своими волнами, брызгами солёными в уши заливается, а Олег все плывет, гребет тяжелеющими руками, с водой разъяренной борется. И кажется ему, что где-то там, вдалеке, уже виднеется мерцающий силуэт, к себе невыносимо влекущий, что нужно поднапрячься еще чуть-чуть, с усталостью и онемением ледяным совладать и доплыть, обязательно доплыть, достичь то родное, что скрыто всполохами морскими. Но чем ближе он подплывает к фантому манящему, тем призрачней становятся его очертания, размываясь по краям, как акварельный набросок, на который щедро плеснули воды, и вот уже кажется, что он совсем близко, совсем рядом — лишь руку протяни, как образ взрывается синими исками, рассыпается в ничто и оставяет Олега наедине с беспощадной стихией. И Олег остается один, совершенно один среди бушующих волн, которые одна за одной обрушиваются на него сверху, заставляя бесполезно барахтаться и жмуриться от солёной пелены перед глазами. И нет больше рыбёшек приставучих, и нет больше образа недостижимого, и сил плыть, сил бороться тоже нет совершенно. И Олег сдается, отдается во власть стихии безумной, позволяя затащить себя в глубину синюю-синюю, в покой безмятежный. Он тонет, и так хорошо ему становится, что не чувствуется совсем отсутствие кислорода, огнем легкие разрывающее, и лед онемения спадает кусками, расслабляя уставшие мышцы. Олег в синеву морскую всматривается — там, совсем рядом, косатки плывут, как маленькие подлодки, гладкие, красивые, и близкие такие, что аж дух захватывает; чуть глубже — величественные киты двигаются медленно и тягуче, будто всю ценность времени познали уже. Смотрит Олег на этих созданий морских и такое единение с ними чувствует, словно вечность так с ними тонет в океане безудержно синем. Киты заунывно поют, взывая к каждому, кто в силах их понять, и Олег закрывает глаза, проникаясь их пением печальным, думает, ответ, хоть какую подсказку найдет в вибрациях душ океанских.       Но когда открывает глаза, вокруг уже нет китов, и косаток игривых нет, и волн морских нет, и моря самого — нет. Вокруг лишь небо, синее-синее, безоблачное совсем и белые птицы вокруг кружат-танцуют. Они парят, невесомые и свободные, и Олег понимает отстраненно, что он и сам сейчас подобно птице — невесомо парящий и бескрайне свободный. Где-то вдалеке летит самолет, разрезая воздушную гладь своими белыми, блестящими на невидимом солнце, крыльями-лезвиями, вокруг него вьются чайки, странно молчаливые, красивые, статные. И среди этого слепяще-белого крылатого разнообразия взор Олегов выхватывает то, за что цеплялся уже однажды — все тот же необъяснимо влекущий фантом. Только сейчас он будто светится изнутри: кожа фарфоровая становится почти что прозрачной, будто из пергамента, сквозь который лучи зарождающейся звезды проникают, волосы развиваются на ветру, почти всепоглащающе черные на фоне синего неба и белых росчерков птиц, глаза, хитро прищуренные, отдают кристаллически-голубым, тёплым таким, родным до глубины души бессмертной. А за спиной у фантома — у Олега аж дух захватывает — крылья, огромные, белые, они не слепят совсем чистотой своей ангельской, а скорее переливаются нежно, приятно для глаз; мелкие перышки танцуют на ветру, а фантом лишь губы тонкие в улыбке растягивает и рукой к себе подзывает. И Олег летит, раскидывает руки и смеется, так легко ему, так хорошо и спокойно, как не было уже, казалось, сотню лет. Но только касается кончиками пальцами крыла фантомного, как тот вырывается, встрепенувшись и прочь бросается, сверкая глазами все такими же неземными и хитрыми. Олег правила игры принимает сразу же и бросается следом, петляя меж птиц зазевавшихся, на гребне воздушной волны танцуя, но лишь дотрагивается — фантом в туман рассеиватся, и в другом месте уже зубы свои белоснежные скалит.       Так и мечутся они по небосводу, пока в один момент фантом не замирает, Олег подлетает к нему, краснощекий и растрепанный весь, и не видит совсем, как чужая улыбка скорбью сменилась. Фантом поворачивается к нему, смотрит глаза в глаза с такой вселенской печалью, что Олега дрожь пробивает, руки свои невесомые на плечи широкие кладет и губами ко лбу прижимается, так трепетно-нежно, будто любил его на протяжении всей жизни своей, земной и небесной, и от этого простого касания у Олега легкие расширяются до невозможности, наполняясь изнутри светом и эфиром божественным, и кажется ему, что за спиной у него крылья вырастают вторя фантому любимому. А тот лишь отстраняется, смотрит грустно-грустно, будто прощается навсегда, губы в подобие улыбки растягивает, а потом бьет ладонями открытыми в грудь, низвергает с небес синих-синих в неизвестность бесцветную.       Олег жмурится до звезд перед глазами, а открывает их уже, находясь в нигде. Он уже не плывет, сражаясь с яростными волнами, не парит, играя с дружелюбным ветром, он — нигде, в пустоте бесцветной и безмолвной, стоит в полнейшем одиночестве и нет пути ни вперед, ни назад. Перед глазами начинают мелькать тени, и Олег смутно узнает в них людей, давно ушедших, забравших с собой и его частичку, оставив лишь рану зияющую на юной душе. Олег видит бабушку, что смеется над его проделками, смеется глухо и хрипло, но искренне и тепло, и от этого звука сердце болезненно сводит; видит дедушку, он колет дрова и бурчит себе что-то под нос, как всегда делал, когда был чем-то особенно увлечен; видит Илону, стоящую в своем укороченном топике и смолящую очередную сигарету, она, как всегда, дерзкая и прямая, и Олег коротко усмехается — не изменилась. Олег видит еще много людей, кого-то совсем размыто, кого-то — в мельчайших подробностях, но на последнем у него перехватывает дыхание, а сердце пропускает удар — перед ним стоит его тот самый безумно влекущий фантом, его брат, его Саша. Он все такой же красивый: темные волосы уложены, белоснежные зубы сверкают в улыбке, а глаза его, синие-синие, искрятся нежностью. Олег все смотрит на него, такого родного и такого недосягаемого, и насмотреться не может, не может поверить, что среди всех тех, кто отжил своё, затесался его Саша, его молодой, хороший, самый любимый Саша. Ведь быть такого не может. — Ну привет, братец мой, — хриплый голос окутывает бархатной пеленой и выводит из некого оцепенения, что подобно льду морскому мышцы сковало. Олег трясет головой, желая навождение отогнать, но Саша не исчезает — все так же стоит, скрестив руки изящные на груди, и усмехается мягко и тепло, как только он один умеет. И Олег не выдерживает — срывается с места в безумном стремлении почувствовать то родное, что так правильно под руки ложится, обнять до хруста костей и судорожного вздоха, коснуться кончиками пальцев обнаженной кожи, мягкой, чистой и манящей, просто по-чувст-во-вать. Но когда он врезается в тело брата, тот взрывается мириадами ярких искр, цвета морских волн и небесного ветра.       Олег подрывается на кровати, судорожно дыша, ему кажется, будто он вечность под водой находился и только сейчас смог вдохнуть полной грудью. Паника сковывает внутренности, заставляя вцепиться скрюченными пальцами в край одеяла; его слегка потряхивает, когда обрывки из сна всплывают перед глазами. Олег резко дергает голову вбок, чтобы удостовериться, — там лежит Саша, тихо сопящий в подушку, такой родной и домашний, такой живой, но Олегу этого мало, и он ломаными грубыми движениями тормашит брата за плечо — сейчас не до нежностей, ему надо убедиться, ему надо увидеть. — Сань, Саня, — зовет хриплым полушепотом, — Саня, проснись, проснись, пожалуйста, Сань! — Господи, Олеж, ты чего?.. — говорит вяло, тягуче, приоткрывая заспанные глаза, из которых сон моментально пропадает, стоит лишь состояние младшего увидеть. — Олег, что случилось? А Олег смотрит на него, в глаза эти синие-синие, что блестят сейчас заботой и тревогой за брата своего, и вся паника тает подобно тонкому льду под палящими весенними лучами, он весь обмякает и закрывает лицо рукам, тихо, истерично посмеиваясь, пока обеспокоенный брат по его плечам руками теплыми водит и вопросами заваливает. И лишь один вопрос прорывается сквозь затуманенное эмоциями сознание, и он позволяет ему выскользнуть, прерывая тревожное лепетание брата: — Саш, а ты меня не бросишь? Саша секунду ошарашенно моргает, застигнутый врасплох. — Олеж, я не понимаю, что ты… — Саш! Только «да» и «нет», ты меня не бросишь? — прерывает резко. — Нет, конечно, нет. Как же я тебя брошу, дурака такого? — и к себе прижимает так трепетно, так аккуратно, будто не Олега держит, а самое драгоценное в мире сокровище, и в макушку целует, уткнувшись в спутанные черные волосы. И Олег отпускает себя. И Олег понимает, что это у них — навсегда.