Идеальный чай для Морриган

      Морриган тянет чай. Он вяжется на языке и раскрывается многообразием вкуса – чувствуется сам зелёный чай, прелести сушёной груши и кислые нотки клюквы. В плане выбора чая она дотошная, как чёрт, отчего её подругам постоянно приходится торчать с ней в чайной. Пока она принюхается, прочитает состав и посоветуется с продавцом, молодость пройдёт. Но её подруги не были бы её подругами, если бы ругались на неё из-за её хотелок. Они заведомо знали, что будет, что Морриган важно их присутствие, и, вообще, она любит так проводить время вместе – сначала наговориться, нагуляться, потом засесть где-нибудь и, перебирая товары, обсуждать их с близкими. Или подумать немного – как вариант.       — М-м... — думала как-то раз Морриган. — Чёрный чай с кедровым орехом и сосновыми иголками... Что думаешь, Цири?       Цири стояла рядом, опираясь спиной о стену. В руках у неё – блокнот да обгрызанный карандаш. Она исписывала чистые страницы песнями собственного сочинения и по ходу дополняла его набросками. Так сказать, работала, не отходя от Морриган.       — Ты такой можешь и дома набрать, — прагматично ответила Цири.       — Предлагаешь устроить рейд на местные сосны?       — Dorogaja, s toboj hot' na craj sveta.       — Я не понимаю русский, ты же знаешь.       — Говорю: давай.       Тогда Морриган посмотрела на неё подозрительно. Та так же подозрительно улыбалась. Обычно Цири выглядит как агрессивный морской ёж – вся в темной одежде, вся серьёзная и вдумчивая, когда дело касается музыки. Обычно. Но сейчас, когда Морриган рядом – её она приписывает в близкие подруги, причём взаимно, – она дурачится. Выпрямляется, как струна, важно поправляет чёрные волосы и подмигивает. Усмехается над всем, но не над Морриган.       — Ладно, вру, — она дует губы, а потом тянет их в улыбке. — Пошли в рейд на сосны вместе.              Так они и пошли. Идеальных по мнению Морриган сосновых иголок не нашли, зато поймали по паре клещей. Те попытались их покусать, но быстро отправились к клещевым праматерям, потому что они не люди. Они – вагантки, те, кто меняют реальность, в их крови бежит энергия первоматерии, куда им, клещам.       — Ну и гадость, — сказала тогда Морриган: всяких жучков, паучков и сороконожек она терпеть не могла, а при виде шершней так вообще белела, как мел, хотя знала, что ничего с их укусов ей не будет.       — Они просто любят вкусных людей, — отшутилась Цири в ответ. — Ну, а мы что, рыжие? Мы тоже вкусные.       Морриган подарила той многозначительный взгляд. Той было смешно и весело, а её настроение было заразительнее простуды.       Она была рыжей. Волосы её переливались пламенными волнами, когда сбивались на плечах. Из-за них Морриган приписывали вспыльчивость и склонность к огненной стихии, на что она оскорблялась. Она носила гордое звание педантки, если переводить на язык современной молодёжи, душнилы, но никак не берсерка. Таких Морриган не уважала и, вообще, плевать хотела на них с высокой колокольни, лишь бы не трогали.       — Картвайт! — выдала она, и Цири понесло.       И вот она сидит. Старательно пишет перевод какой-то любовного романа. Книга пестрит описаниями событий и глупостью главных героев. Про себя Морриган думает, что самое время начать отбирать работы на перевод. Перестать работать с романтическими романами, потому что популяризировать нездоровые отношения – дело неблагодарное и вредное, попробовать на вкус научную фантастику или фэнтези. Хотя и там может подкрасться троп «от ненависти до любви», будь он проклят! Нездóрово это и нездорóво.       Она тянется к кружке, смотря по-прежнему в текст. Подносит её к губам. Приподнимает.       Чаинки противно горчат на языке.       Она обречённо вздыхает и поднимается с кресла. Спина жалобно щёлкает от долгого сидения в позе «собака мордой вниз», мышцы ноют. У Морриган в глазах темнеет. Она ругается. Двадцать четыре года, старость не радость, молодость не жизнь, как сказала бы Цири – она и сейчас слышит этот дивный голос. Усмехается. По ней она успела соскучиться.        Потом она чешет на кухню. Кухня у неё небольшая, уютная – стены сплошь покрыты шкафчиками, среди которых устроился холодильник. Посреди стоит стол – здесь Морриган устраивает кулинарные эксперименты. Приготовлением еды она не может это назвать, потому что готовка получается у неё через раз.       Каждый ящик отводится для какой-то «высшей» цели: один – на крупы, другой – на макароны разные, третий – под принадлежности. Вилки-ложки-ножи прячутся в четвёртом. Пятый обклеен разными наклейками, потому что его Морриган обожает – там лежат чаи, расфасованные по пакетикам по две-три унции. Есть чёрный, зелёный, с фруктовыми добавками, чисто фруктовые, которые на вкус как морс. Каркаде и анчан. Но сейчас пытливый взгляд светло-голубых глаз ищет один, особенный.       И его нет.       Морриган вздыхает. Смотрит на календарь на холодильнике. Май, 25, 2003. Вспоминает, что говорили по телевизору насчёт погоды – последние несколько дней страшно дождило. Она любит дожди, но любит смотреть на них из дома или под крышей веранды, но никак не выходить в него.       Поверх белой блузки она накидывает коричневую кофту в замком. Она подтягивает широкие джинсы и прыгает в черно-белые кеды. Если ей не изменяет память, и она правильно помнит слова диктора – дождя сегодня не предвидится.              — Я тут мимо чайной проходила, — сказала Цири, когда она как-то раз ввалилась к Морриган домой. — Знаю, ты угараешь по чаю.       — Ты про чайную Джек? — лениво отозвалась она, ставя чайник.       В воздухе витала домашняя атмосфера. Был вечер. Цири приходила тогда с ночевой, потому что, как она говорила, никого не хотела видеть из своих балбесов. Морриган не стала прикапываться к её словам, потому что она выглядела скверно: серебристые глаза потускнели, голос, чистый от искренности, фальшивил. Потом, Цири объяснила, что случилось: она повздорила с лучшими друзьями-компаньонами-по-музыке, с Кендриком и Даллоном, и не хотела их видеть. Хотела остыть и расслабиться, и дом Морриган подходил под идеал её места силы.       — И как он называется? — спросила тогда Морриган.       — Поцелуй Цириллы Картвайт.       Морриган оторопело посмотрела на неё. Та заулыбалась. То ли неловко, то ли нервно, то ли весело – чёрт бы разобрал эту Картвайт, она слишком смущена, чтобы думать.       — Видела бы ты себя, — сказала Цири. — Шучу. Это другой поцелуй. Поцелуй ангела.       — Картвайт!       — Что Картвайт? — заметно повеселела она. — Тебе надо было добыть всего ангела? Его поцелуя недостаточно?       Тогда Морриган задумалась, чего ей вообще хочется от этой жизни.       Спроси её в пятнадцать, чего она хочет, она скажет: умереть. В шестнадцать задумается и ответит: думаю, забиться в угол и поплакать. И поспать. В восемнадцать она чётко осознаёт, что ей хочется побольше хорошей литературы, песен на немецком и путешествий. Путешествовать Морриган любит, в особенности – автостопом, пусть и не скажешь по её образу жизни домоседки. В девятнадцать она заваливает экзамены, через год – пересдаёт и подаёт документы на переводчицу. Где-то в это время знакомится с Цири и Хелен. С ними пролетает четыре счастливых года.       И сейчас же ей хочется одного – чая. И желательно того самого.       Вот она и выходит. Выходит и чувствует, как ласковый ветер гладит её лицо и треплет короткие волосы. Она ощущает себя богиней до тех пор, пока не ноют её глаза: она так долго не выходила на свежий воздух, что они, не выдержав уличной свежести, заболели. Она жмурится.       — О, кого я вижу.       Вспомни солнце – вот и лучик. Цири повисла на деревянном заборе. Не так, как дети, которые норовят своровать соседских яблок, а именно скучающе-лениво, словно этот забор ей чем-то обязан. По-королевски лениво, с толикой озорства.       — Картвайт! — Морриган хмыкает. — Какими судьбами?       — Да вот подумала, что соскучилась по тебе, вот и хотела завалиться без стука.       — Ты этим забором себе футболку порвёшь, — она выходит к ней.       — Я панк, мне по барабану, — хвастливо заявляет Цири, но слезает, давая Морриган выйти.       Из-под джинсовки выглядывала надпись на футболке, которую Морриган не понимала. Русский – язык сложный и непонятный, она его откровенно побаивается, пусть и звучит он... Просто звучит. Сильно. Белые буквы на чёрной ткани гласили «Ne tvoi, a nashi sis'ki». Она пыталась узнать, что это значит, на что Цири постоянно отшучивалась.       — Да неважно.       — Выйдешь за меня – скажу.       — Это признание в любви тебе, Морри.       Больше она не спрашивала. Подмечала разве только то, что Цири подозрительно часто шутила про женитьбу и отношения, хотя ничего такого не подразумевала. По крайней мере, она била себя в грудь и клялась, что она не мямля, и, если ей кто-то нравится, она берёт и признаётся. Лгала она или нет – Морриган не проверяла. Она верила ей на слово. Правда она и в России правда.       — Я хочу купить чай, — говорит Морриган.       — Твои запасы все кончились? — спрашивает Цири с неверием: она самолично их видела.       — Да нет же. Я хочу тот особенный.       — Поцелуй ангела? — она хитро щурится.       — Да, его. Спасибо, что напомнила, — отвечает Морриган без сарказма. В вопросах чая она слишком щепетильна, чтобы отмахиваться от заботливых напоминаний от не менее заботливых подруг.       — А что насчёт моего?       — А ты и не целуешь.       Морриган смотрит на неё. Цири удивлённо хлопает глазами и медленно краснеет, начиная с кончиков ушей. Она теряется, потом бледнеет, возможно, тихо умирает и думает, где можно закопаться подальше от всех. Морриган же усмехается – беззлобно – и идёт вперёд.       — Куда ты! — срывается к ней Цири, всё ещё смущённая и от чего-то радостная.              По пути в чайную и обратно они весело переговаривались. Неловкость быстро сошла на нет, потому что Цири и Морри. Цири-и-Морри, Морри-и-Цири, вместе так часто настолько, что кажется абсурдной мысль о том, что они до сих пор не встречаются. Они делят и смех, и грех, и суету, и покой. Порой бывают дни, когда совсем не хочется разговаривать, но хочется быть рядом. Вот они и сидят: одна пишет прозу в одном углу, другая – песни в другом.       На веснушчатый нос Морриган упала дождевая капля.       — Кажется, дождь начинается, — безвинно подмечает Цири, когда Морриган недовольно морщится и почти дуется.       — Ну почему он не мог подождать, пока мы домой не зайдём, — бубнит она.       — Хочешь, наколдую зонтик?       Морриган знает, что Цири знает, что она знает, что та несёт околесицу. Наколдовать зонтик Цири не может – их магия не любит сложных форм и мелкие детали, она предпочитает действовать в лоб и без промедлений. Она плавится в огне и плещется в воде, гудит в земле и воет в ветре. Сжимается у них под сердцем и взрывается, когда её выпускают из раскрытых ладоней. Но зонтик для неё – это слишком. Но шутка всё равно хорошая, отчего Морриган даже душнить не хочется.       А дождь идёт всё сильнее.       — Может, побежим? — предлагает Морриган.       — Я бы потанцевала под дождём.       — Чтобы потом заболеть?       — Мы не можем заболеть простудой, Морри. Даже если сильно захотим.       — Я не умею танцевать.       — Так я тоже.       Грянул гром.       — Сомневаюсь, что удар молнией мы переживём так же спокойно, как простуду, — теперь настал черёд Морриган щуриться.       — Ну и душнила же ты, Морри.       — Я тебя тоже люблю.       Пока Цири выпадает и впадывает обратно, Морриган хватает её за руку и тащит домой. Руки у неё грубые, в особенности подушечки пальцев. Ногти под корень подрезанные и небрежно покрашенные чёрным лаком. Он уже успел потрескаться и отлететь в некоторых местах. Ещё у Цири много шрамов – на пальцах, ладонях и ногах. Где-то она случайно порезалась, где-то – нет. Как говорит их владелица – в пятнадцать-шестнадцать лет житие тяжкое было. Она много падала с велосипеда, дралась и шлялась по заброшенным зданиям на зло бабке Моране. В общем, много дорог они прошли порознь, и столько же – вместе. Ещё больше пройдут в будущем.       А дождь всё идёт. Где-то на середине их пути он расходится как следует. Валит, как из ведра.       — Ничего не вижу, — говорит Морриган.       Волосы и одежда мокнут, до последней нитки-волосинки. Мысленно Морриган молится за чай, который она припрятала под кофтой. Пакетик в пакетике жалобно поскрипывает и шелестит, но, кажется, не мокнет. Благо, в их время уже существовали целлофановые пакеты.       — Живи, — только и отвечает Цири.       Им везёт – дождь тёплый. Воля бы Цири, она бы затянула Морриган в неумелый танец. Два шага туда, два шага назад, и всё в объятиях – и танец готов, и настроение хорошее. Хотя шаги можно убрать, оставив только часть, где они обнимаются. Не высказываясь вслух, она благодарит вселенную за то, что вагантки и ваганты не умеют читать мысли.       — Пришли.       Морриган в спешке достаёт ключи, открывает дверь и пускает Цири в дом. Потом следует за ней и сразу же хлопает дверью так, словно дождь обещал вломиться к ним и устроить тарарам.       — Ну и дождина, — комментирует она.       Они переглядываются. Мокрые и ошалевшие, выглядят они смешно. С минуту они ничего не говорят, чтобы потом провалиться в смех. Хелен, лучшая подруга Морриган, будь она бы рядом, поинтересовалась бы, в порядке ли у них всё. Да и очень даже – всё потому что им смешно.       — Как же мы рванули... — сквозь слёзы проговаривает Цири. — Как будто... Пха-ха... Конец света случился.       А он случился – по крайней мере, для Морриган. Она, испустив последний смешок, задумывается. Смотрит на Цири – та что-то говорит увлечённо и посмеивается – и умиляется, потому что осознаёт: она ей нравится.       — О чём задумалась? — Морриган не отвечает. — Звезда Солнце, приём-приём, это Земля. Всё стабильно?       — Цири.       — Что? — в серебристых глазах засверкали озорные огоньки.       — Что ты думаешь насчёт ангельского поцелуя?       — Ты про тот чай?       Уголки губ Морриган дёрнулись.       — Да, про него. О чём же ещё?