Вітрила

У него нет выбора В целом, единственная его опция сейчас – пойти на поклон к Поршу и молиться, чтобы после рассказанной правды, он мог хотя бы есть без посторонней помощи (скорее уж дышать без аппарата искусственной вентиляции легких). Если у него вообще хватит сил рассказать хоть кому-то о том, как он проебался. Он отдал свою душу, и это им не помогло. Это не уберегло Порче от жизни в семье мафии. От четырех теней, следующих за парнем везде, включая уборные на кампусе университета. От постоянной опасности и трех попыток похищения прямо из-под носа всевидящего Главы мафии. От боли и обиды за разрушенную жизнь и испоганенные мечты. От необходимости научиться держать пистолет, драться, знать, как правильно звать на помощь и что делать, если ты в заложниках. От попыток отца устранить мешающуюся занозу. В этом не было смысла. Он бы променял все, что у него было и все, что он смог бы достать, на спокойствие и тихую счастливую и беззаботную улыбку Ангела. Даже если ему придется провести следующую тысячу лет в адских муках, расплачиваясь за это. Ким приползает под ворота родного дома еле дыша от боли. Ноет даже не тело, где-то внутри. Словно кто-то щелкнул рубильник, и теперь он просто должен идти по битому стеклу и иглам, как русалочка. В дверях его встречает Кинн. Собранный и готовый куда-то уходить, но один взгляд, который брат на него бросает, останавливает мужчину посреди коридора. Ким не замечает, как количество охраны вокруг них вырастает до каких-то немыслимых значений на квадратный сантиметр площади. Кажется, Кинн в двух секундах от того, чтобы поднять на уши половину Бангкока, запереть дом на все замки, какие были и какие он смог бы придумать, и окунуться в месть. Он протягивает руку, хватаясь за брата, тут же оказываясь в теплых надежных руках. Ломается, некрасивой грудой битых камней осыпаясь на кафель. Не издает ни звука, только хриплое дыхание и стремительно влажнеющая идеальная рубашка брата выдают его разрушенное состояние. Рядом проносится тихий и встревоженный ворох розовой шерсти и теплые руки сменяются другими – дрожащими, но твердыми. Запах цитрусовых и попкорна окутывает его с ног до головы, когда жаркая ткань шубы смыкается на его плечах. Танкхун, вопреки своей феминной внешности, удивительно легко поднимает его на руки, как в далеком детстве, когда он засыпал на диванах во время семейных посиделок и кто-то из братьев относил его в кровать, заботясь о хорошем сне. Сейчас он утыкается в бледное острое плечо своего Хиа и продолжает дрожать, уже без слез. – Дыши, Кимми. Хиа с тобой, Хиа тебя выслушает. А потом мы сделаем из них всех прекрасный набор садовой мебели. Ким качает головой, не в силах сказать ни слова. Пытается выдавить из себя, что единственный, кому в пору стать заменой уродливым ротанговым креслам на террасе – он сам. Цепляется слабеющими пальцами в предплечье и поднимает на брата заплаканные глаза. Кхун вытирает его слезы большими пальцами, целуя в лоб и красные щеки. Он утыкается брату в шею, пытается найти спокойствие в родном запахе и тепле. Пока Танкхун поет ему колыбельную. Давно забытая мелодия продирает себе путь в океане боли, добираясь в самое сердце. Где кромешная чернота сковала в своей клетке все воспоминания о свете, которые у него были. – Расскажи мне, малыш. Пи все исправит. Он качает головой, сильнее цепляясь за футболку брата. Прячет лицо, чтобы никто никогда не увидел его больше. Чтобы ненависть, которая на него обрушится, не сломала его окончательно. – Ты не сможешь исправить. Никто не сможет исправить. Кхун гладит его по волосам. Целует в висок и сильнее кутает в свою шубу, удобнее устраиваясь на диване. Ким, от чего-то знает, что брат готов провести часы с его весом на руках, если понадобится. Он поворачивается, сползает с колен Кхуна и перекидывая икры, через тонкие бедра, берет хрупкую паучью кисть в свою. – Я так все испортил. Кхун заправляет волосы ему за уши и снова вытирает набежавшие слезы. – Ты всегда находил выход, Кимми. Ты сильная пташка, мой малыш. Он снова ломается, на этот раз не замечает, как за слезами просто засыпает на округлом плече Танкхуна. Кхун смотрит на брата, все еще завернутого в кокон из его пестрой шубы и подзывает к себе телохранителей. Арм и Пол подходят ближе, впервые наблюдая за злостью и силой старшего сына мафии на лице их господина. Танкхун забирает у Арма его пистолет, заправляя ствол за пояс своих джинс и смотрит на своих помощников взглядом острым и обещающим все земные и небесные кары разом. – Охранять. Как начнет просыпаться немедленно доложить. Я к Кинну. Телохранители кивают, как китайские болванчики, провожая за дверь длинную фигуру, движущуюся со звериной, прежде не свойственной Кхуну, грацией.

***

– Найдите мне его! И кто бы это ни был, я сделаю себе торшер из его костей и обтяну кожей свое кресло! Крик Кинна слышно на другом конце коридора, когда он подходит к дверям. Охрана открывает перед ним створку, и он просачивается внутрь, искренне надеясь, что пострадавшей стороной из-за которой половину комплекса подняли по тревоге, не был Порш. Его брат сидит рядом с Кинном на подлокотнике кресла, перебирая волосы. За столом, помимо Танкхуна, собранного и с непривычно острым и злым выражением лица, сидят Вегас, Пит и Макао, которые, очевидно, тоже были выдернуты из дома для решения проблемы. Он делает несколько шагов и садится рядом с Танкхуном. Порш смотрит на него удивленными глазами. Видимо, когда Кинн велел собрать всех, никто не ждал, что его позовут тоже. Он оглядывает комнату и не видит последнего члена семьи – Кимхана. Дыхание перехватывает. Закрытый дом, яростные обещания Кинна, собранность и готовность к драке Танкхуна и даже появление Второй семьи можно объяснить каким-то происшествием с Кимом. Порче обнаруживает в себе искреннее желание помолиться. – Что с Пи’Кимом? Вопрос слетает с его губ минуя сознание, просто формируется в глотке и выбирается наружу. Вся комната оборачивается к нему. Кинн закрывает лицо рукой, прежде чем ответить. – Мы не знаем, – прежде, чем он успевает подумать о худшем, мужчина продолжает, – он приехал домой и разломался на пороге. Порче вздыхает. Последние четыре месяца были тяжелыми. В попытках забыть Кимхана и все то, что он сделал. Безуспешных попытках, стоит отметить. Выкинуть из головы музыканта не получалось, как бы сильно он ни старался. Не помогали звонки и сообщения с номеров, меняющихся с удивительной частотой. Он хотел бы не думать. Но каждый раз беря в руки гитару, вспоминал ее дарителя. Выкинуть инструмент не выходило, перестать играть тоже. Музыка сама просилась из головы, требовала выхода, и Порче не мог сопротивляться. Он заламывает пальцы, на секунду склоняет голову и потом резко смотрит в глаза Кинну. – Можно мне к нему, Пи’Кинн? Мужчина смотрит на него серьезным и сосредоточенным взглядом. Танкхун поворачивается, берет его руку в свою, заглядывая в глаза. – Ты уверен, ребеныш? Ты не обязан. – Он же один сейчас? – С ним Арм и Пол, – качает головой Кхун. – Я пойду к нему. Кинн кивает, Кхун провождает его внимательно, видимо, понимая причины и следствие сегодняшней ситуации. Порш позади тяжело вздыхает. Дверь комнат Кхуна закрывается почти беззвучно, но для него звучит, как гробовая доска. Арм и Пол оборачиваются на него, подрываясь со своих мест в креслах и услужливо кланяются. Он кивает им в ответ и просит оставить одного с музыкантом. Ким выглядит…больно. Глаза красные, все лицо покрыто пятнами прошедшей истерики, искусанные до крови губы. Даже во сне музыкант по белых костяшек сжимает в руках полы кхуновой шубы, кутаясь сильнее в теплый кокон. Из-под черных ресниц продолжают течь слезы, порождаемые кошмаром. Порче не может заставить себя остановить ладонь, которая тянется к чужому, но такому знакомому лицу. Он вытирает соль с кожи Кима, садится рядом, откидывая голову на сидение дивана, и закрывает глаза. Он злился. Долго и разрушающе, пытаясь этой ненавистью сожрать любовь. Вот только ненависть и любовь – одинаково сильные чувства, в которых слишком мало различий. Он хотел бы забыть тепло чужой улыбки и свет карих глаз, мягкость кимовых волос между своих пальцев и ощущения, окутывавшие его, каждый раз, когда они обнимались. Потом смирился. Ким пытался достучаться до него так отчаянно, что, когда схлынула первая волна злости, он понял, что готов дать музыканту шанс объясниться. Поговорить, простить и, не начать сначала, нет, пойти дальше уже вместе. – Че… Ангел…Че… Голос Кима, разбитый и сорванный истерикой, слишком тихий, чтобы услышать даже в метре. Порче сидит почти у самого лица и поэтому отлично слышит свое имя, произнесенное с такими эмоциями, которые он никогда не хотел бы видеть в Кимхане. Он тянется рукой к чужой кисти. – Я с тобой, Пи’Ким, – вторая рука гладит темные всклокоченные пряди, - Я с тобой. Его руку сжимают теплые пальцы. Не сильно, но ощутимо. Темные глаза распахиваются, встречаясь с его взглядом. Напуганные и больные, слишком измученные борьбой и самокопанием, Порче видит в них все, что Ким хотел сказать все это время. Все то, ради чего писал, звонил, следил и всегда оставался в стороне. – Я с тобой, Кимхан. Отдыхай. – Порче. Он сжимает в ладони дрожащие пальцы музыканта, прежде чем мягко улыбнуться и коснуться губами горячего лба. Кажется, у Кима жар. – Это я, Пи’Ким. – Порче. – Спи, мой хороший, я буду рядом. Ким, кажется, хочет сказать что-то еще, но тяжелые веки закрываются будто сами собой. Порче думает, что это сознание просто выключило голову от перегруза, и надеется, что музыкант сможет поспать хотя бы немного. Не замечает, как засыпает сам, так и не отпустив теплую руку. Когда сознание начинает возвращать его в реальность, Че замечает, что просыпается в плотном коконе знакомых рук. Следом его окутывает теплый запах цитрусовых от мягкой подушки и грозы, от футболки, в которую его уткнули лицом. Планировал ли он проснуться с Кимом в кровати Кхуна? Нет. Хочет ли он сбежать подальше? Тоже нет. Ему нужен Ким. За месяцы в комплексе он понял многое. В том числе то, какую жизнь ему предстоит жить. Не понимал, почему его так бросили, а после просились обратно, но надеялся получить свое объяснение. Порче немного сдвигается, устраиваясь удобнее и касается губами мягкой кожи кимового плеча. Просыпается снова от ощущения, что кто-то перебирает его пряди. Потом замечает, как дрожит в его объятии Кимхан. Поднимает лицо, встречаясь с темными глазами и улыбается. Тепло и несмело, но и этого хватает, чтобы чужие губы тоже растянулись в улыбке. – Привет. Ким закрывает глаза, прижимается на секунду губами к его лбу и смотрит таким невозможным взглядом, что у него в груди все сжимается в кокон. – Ангел. Порче смеется от своего нового прозвища. Отодвигается немного, чтобы было удобно смотреть в любимое лицо, и берет руку Кима, до этого обнимавшую его за талию, в свою. – Я люблю тебя. Порче закрывает глаза. Понимает, почему именно эти слова Ким сказал первыми. Принимает немного испуганное, но искреннее признание. Ищет внутри слова, которые кажутся правильными, пока не перестает сопротивляться самому себе. Он решил простить Кима, больше не видит смысла мучить неизвестностью чужую душу. Он никогда не умел быть жестоким. – И я люблю тебя, Пи’Ким. Музыкант закрывает глаза, сжимая его руку. Порче чувствует, как дрожат пальцы на той руке, что обнимает его за спину. – Я так виноват перед тобой, Порче. Мне очень жаль, что я так поступил с тобой. Прости меня, пожалуйста, я не могу больше без тебя. Слова добираются до самой глубины его души. Обосновываются там и приносят спокойствие. Порче прощает. Не забывает, такое не забыть, но прощает. Не хочет держать на любимого человека зла, как и всегда делает может и глупый, но желанный выбор. Даже если его снова обманут, он хотя бы сможет сказать, что был честен с собой и Кимом. – Я прощаю, Пи’Ким. Ты только больше не бросай меня. Ким прижимает его к себе, снова утыкая лицом во вкусно пахнущую теплую грудь. Порче мягко гладит свободной рукой выступающие лопатки, не сопротивляется такому порыву. Ким целует его волосы и Порче снова чувствует, как проваливается в дрему. Недобранный за месяцы сон забирает свое.

***

Когда он просыпается, мир ощущается нереальным. Он помнит, что, кажется, видел Че. Просил прощения, словно ощущает фантомную тяжесть на своем плече. И только через несколько минут понимает – голова парня на его руке вполне реальная. Как тепло обнимающей за спину руки. Как слова о прощении и искреннее, больное признание. Ким прижимает парня к себе, перебирает волосы и не может отделаться от мысли, что Вселенная сегодня благоволит своему нелюбимому ребенку. Он чувствует, как слезы снова стекают по щекам, прячась в темной шевелюре парня. Порче спит в его руках, тихо и спокойно, как будто и правда доверяет. От этого в груди тянет болью. Как будто тупым столовым ножом кто-то пытается разрезать криво сросшуюся душу. Как будто больное черное сердце, обретая покой, сбрасывает с себя все навешенные нити, и от того ноет особенно сильно. Ким едва может дышать. Тихо воет в пахнущие яблоками пряди и закрывает глаза. Молится всем богам, каких знает, чтобы этот сон никогда не заканчивался. Чтобы если это лихорадочный бред на фоне его отъезжающей крыши – его забрали, оставив в тишине этого мира. Где он держит Че в своих руках. Где ему подарили такое желанное прощение светлого Ангела. Порче ворочается в его руках и слегка отодвигается, потягиваясь. Ким выпускает парня из рук, отыгрывая свое лучшее спящее лицо, и чувствует мягкие подушечки пальцев на своем лице. Че убирает с его глаз щекотные прядки и оглаживает костяшками скулу. Тыкает пальцем в нос. – Чего притворяешься? Ким улыбается, внезапно даже для самого себя, и открывает один глаз. Как в доме Киттисавата, только теперь это ему страшно. – Боюсь, что ты исчезнешь, Ангел. Порче краснеет до самых кончиков милых нежных ушей. Ким протягивает руку и парень сам подается к касанию, прикрывая глаза от удовольствия. – Я никогда не исчезну. – Мне нельзя даже надеяться на это. Порче улыбается, целует основание его кисти и говорит словно обещает. – Я буду знать это за нас двоих. Ким прижимает Порче к себе ещё раз. Будет, он уверен. Светлый Ангел Порче будет знать и любить за всех, если понадобиться. И Ким прижимает мальчишку к себе, выдыхая, наконец, свободно. Пока, его паруса уютно сложились в его руках, ему достаточно.