Путь шести элементов: Война Рыцарей-Ангелов

Холод. Он пробирал до костей, несмотря на тонкое одеяло. Макс (тогда еще просто Макс, без фамилии, без прошлого, которое стоило бы помнить, и без будущего, в которое можно было поверить) прижался спиной к стене, стараясь занять как можно меньше места на своей койке. Восемь лет. Восемь лет жизни, сжатых в комок страха и настороженного ожидания подвоха. Детский дом в Глендейле не был адом на земле, но и раем его назвать язык не поворачивался. Это была серая зона выживания, где тепло человеческого участия было таким же дефицитом, как и новые игрушки. За окном барабанил дождь, стекая грязными ручьями по мутному стеклу. В спальне пахло дезинфекцией, дешевой кашей и чем-то неуловимо затхлым – запахом безнадежности. Сосед по койке, мальчишка лет десяти, тихо всхлипывал, уткнувшись лицом в подушку. Макс стиснул зубы. Сопли. Никогда не поможет. Только покажет слабину. Его собственные серо-зеленые глаза были сухими и острыми, как скальпель, выхватывая в полумраке знакомые очертания: трещину на потолке, отслоившуюся краску на стене, тень от шкафа, принимавшую в воображении угрожающие формы. Он анализировал звуки: шаги дежурной воспитательницы в коридоре (тяжелые, усталые), скрип двери в туалет (протекает кран), чей-то сдавленный кашель (это Петя, его скоро опять заберут в изолятор). Информация. Знание – единственное оружие, которое у него было. Оно помогало предугадать, когда лучше спрятаться, когда промолчать, а когда – оскалить клыки в ответ на попытку отобрать последнюю шоколадку, подаренную волонтером на Рождество. Он ненавидел волонтеров. Их слащавые улыбки, фальшивое «милый мальчик» и глаза, в которых читалось либо жалость, либо страх. Они приходили, чтобы потешить свое эго, разбрасывались пустыми обещаниями («Мы тебя обязательно навестим!») и исчезали навсегда. Макс научился видеть это насквозь. Его сдержанность была броней. Его сарказм, который он уже начал оттачивать, как камень, – щитом. «Ой, какой ты серьезный для своих лет!» – ахала одна дама в ярком платье. «А вы – удивительно наблюдательны для своих лет», – парировал он, глядя куда-то мимо нее, заставляя женщину смущенно замолкнуть. Воспитательница потом отчитала его за грубость, но внутри что-то злорадно екнуло. Он их поставил на место. Хотя бы на секунду. Его мир был ограничен стенами этого здания и окрестными улицами, по которым они ходили строем на прогулку. Школа – еще один фронт. Там он был «тем самым парнем из детдома». Осторожным. Молчаливым. Читающим на задней парте, пока другие болтали. Научная фантастика уносила его в далекие галактики, где не было этого липкого чувства ненужности. Детективы учили видеть ложь и находить мотивы – полезный навык. Он редко ввязывался в драки, предпочитая обходить конфликты стороной, но если уж зажимали в угол… Тогда включалась холодная, расчетливая ярость. Он бился не как разъяренный зверек, а как маленький, отчаянно эффективный боец, целясь в самые уязвимые места. Анализировать. Действовать рационально. Эмоции – слабость. Он не помнил родителей. Только смутные обрывки – запах духов? Громкий голос? – которые растворялись в тумане раннего детства. Ощущение брошенности было его фундаментом. Люди уходят. Всегда. Доверять – значит готовиться к боли. Лучше держать всех на расстоянии вытянутой руки. Или дальше. *** День начался как обычно: резкий звонок будильника, скомканная постель, умывание ледяной водой, безвкусная овсянка. Макс механически ковырял ложкой в тарелке, уставившись в стол. Сегодня к ним должны были прийти «кандидаты». Новые лица. Новые надежды, которые он тут же методично давил в себе. Бессмысленная трата времени. И вот они вошли в общую комнату вместе с директрисой. Двое мужчин. Один – высокий, поджарый, в очках с тонкой оправой, в строгой синей рубашке и аккуратных брюках. Лицо серьезное, сосредоточенное, взгляд умный, оценивающий. Он выглядел так, будто разбирал мир на алгоритмы. Брюс. Макс тут же мысленно окрестил его «Компьютерщиком». Второй – чуть ниже, с живыми, теплыми карими глазами и легкой небрежностью в одежде: свободная бежевая рубаха, на которой виднелись едва заметные брызги краски, темные джинсы. Его руки, подвижные и выразительные, что-то рисовали в воздухе, пока он оглядывал комнату с искренним, неподдельным интересом. Художник. Генри. Макс съежился на своем стуле, стараясь стать невидимкой. Он наблюдал исподтишка, как всегда. Брюс говорил четко, немного суховато, задавал директрисе конкретные вопросы о распорядке, образовании, медицинской карте. Генри же больше смотрел на детей. Его взгляд скользнул по Максу, задержался на его книге (старый потрепанный томик Азимова), на остром, не по-детски настороженном взгляде. И в тех глазах Макс не увидел ни жалости, ни фальши. Увидел… любопытство? И что-то еще, теплое и неуловимое. Потом была индивидуальная беседа в кабинете директора. Макс сидел, сцепив руки на коленях, глядя в пол. Отвечал односложно. «Да». «Нет». «Не знаю». Сарказм, его верный щит, сегодня почему-то не включался. Он чувствовал на себе два разных взгляда: аналитический, сканирующий взгляд Брюса и мягкий, принимающий – Генри. – Тебе нравится читать, Макс? – спросил Генри, его голос был тихим, как шелест страниц. – Иногда, – буркнул Макс. – Азимов – хороший выбор, – заметил Брюс. – «Основание» или что-то из робототехники? Макс удивленно взглянул на него. Он знает Азимова? – «Основание», – выдавил он. – Цикл о падении Империи и попытке сохранить знание, – кивнул Брюс, и в уголке его строгого рта дрогнуло нечто, похожее на одобрение. – Сложная тема. Умная. Макс промолчал, но внутри что-то екнуло. Непривычно. Их не интересовали пустые разговоры. Они говорили о его книге. О чем-то реальном. *** Недели, последовавшие за тем визитом, слились в калейдоскоп странных, новых ощущений. Брюс и Генри приезжали снова. И снова. Они не давили. Не лезли с дурацкими вопросами. Брюс однажды принес ноутбук с простой логической игрой – и они молча сидели рядом, пока Макс разгадывал головоломки, а Брюс лишь изредка комментировал: «Эффективный алгоритм» или «Попробуй рассмотреть с другой точки». Генри привозил альбомы с репродукциями – от бурного Ван Гога до загадочных полотен Дали – и просто сидел рядом, пока Макс листал страницы, иногда задавая тихий вопрос: «Что чувствуешь, глядя на это?» Макс чаще всего пожимал плечами, но внутри… внутри что-то откликалось на эти буйные краски или искаженные формы. Это было не похоже на пустые разговоры волонтеров. Это было… настоящее. Он ловил себя на мысли, что начинает ждать их приездов. И тут же злился на себя за эту слабость. Нельзя. Нельзя привыкать. Они уйдут. Всегда уходят. Он видел, как другие ребята в детдоме, особенно малыши, привязывались к «кандидатам», а потом рыдали в подушку, когда те исчезали. Макс клялся себе, что не станет одним из них. Его защитные стены должны были оставаться неприступными. И вот настал тот день. Директриса вызвала его в кабинет. Брюс и Генри сидели напротив. Лица у них были серьезные, но в глазах Генри светилось что-то похожее на волнение, а Брюс выглядел особенно собранным. – Макс, – начала директриса, ее голос звучал необычно мягко. – Брюс и Генри… господа Фейлор… хотят предложить тебе стать частью их семьи. Они хотят усыновить тебя. Тишина. Гул в ушах. Макс почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он уставился на узор линолеума, пытаясь осмыслить слова. Семья? Их семья? Он рискнул поднять взгляд. Брюс смотрел на него прямо, без улыбки, но с такой твердой, недвусмысленной уверенностью, что ее почти можно было потрогать. Генри улыбался, но это была не слащавая улыбка волонтера. Это была теплая, чуть нервная улыбка, в которой читалась надежда и… страх? Страх отказа? – Мы понимаем, это огромное решение, Макс, – сказал Брюс, его голос был ровным, как всегда, но в нем появилась какая-то новая глубина. – У нас есть дом. И… мы хотим, чтобы ты стал нашим сыном. Если ты захочешь. Сын. Слово ударило, как током. Макс сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Тысячи мыслей пронеслись в голове. Это ловушка? Очередной обман? Почему он? Что от него ждут? Страх, дикий и первобытный, сжал горло. Страх поверить. Страх позволить этому теплу, которое он начал чувствовать в их присутствии, проникнуть сквозь броню. Страх неизбежной боли, когда это закончится. Потому что это обязано закончиться. Все хорошее кончается. Он открыл рот, чтобы сказать что-то колкое, саркастичное, чтобы оттолкнуть их, как он делал всегда. Чтобы защитить себя. Но слова застряли в горле. Он увидел, как Генри слегка подался вперед, как замерли его выразительные руки. Увидел, как Брюс непроизвольно сжал пальцы на коленях, выдавая свое напряжение. Они волновались. За него. Вместо сарказма из груди вырвалось хриплое, сдавленное: – Почему я? Генри вздрогнул. Брюс глубоко вдохнул. – Потому что, когда мы увидели тебя… – Генри замялся, ища слова. – Мы увидели тебя, Макс. Твой ум. Твою… силу. И нам показалось, что… что ты мог бы стать частью того, что мы строим. Нашей семьи. – Это не будет легко, – добавил Брюс честно, без прикрас. – Придется привыкать друг к другу. К новым правилам. К новой жизни. Но мы готовы попробовать. Если ты… если ты дашь нам шанс. Шанс. Макс снова посмотрел на них. На серьезного «Компьютерщика», который разбирал мир на алгоритмы, но сейчас выглядел уязвимым. На «Художника» с теплыми глазами, который, казалось, вот-вот расплачется от напряжения. Его аналитический ум лихорадочно работал, взвешивая риски. Боль от возможной потери против леденящего холода безнадежности детдома. Страх перед неизвестностью против удушающей знакомости серых стен. И это тепло… это предательское тепло, которое он начал чувствовать рядом с ними, против вечного внутреннего холода. Он не чувствовал радости. Только огромную, всепоглощающую усталость и щемящую тревогу. Но где-то глубоко внутри, под толщей льда страха и недоверия, тлела крошечная, почти незаметная искорка чего-то другого. Надежды? Нет, не надежды. Слишком громкое слово. Возможно, просто усталого любопытства. Желания посмотреть, что будет дальше. Рискнуть. Хотя бы раз. Он медленно, едва заметно кивнул. Один раз. Глядя куда-то в пространство между ними. Генри выдохнул, и его лицо озарилось такой яркой, искренней улыбкой, что Макс невольно отвел взгляд. Брюс расслабил плечи, и в его глазах мелькнуло глубокое, сдержанное облегчение. Директриса что-то говорила о документах, сроках, но Макс почти не слышал. В ушах звенело. Он только что подписался на что-то огромное, страшное и невероятное. Он сделал шаг в пропасть. *** Дом Фейлоров был другим миром. Чистым, светлым, наполненным странными вещами: запахом масляных красок и кофе, тихим стуком клавиатуры из кабинета Брюса, яркими абстрактными полотнами на стенах (работы Генри), полками, ломящимися от книг. И тишиной. Не гнетущей тишиной детдома, а спокойной, умиротворяющей. Макс стоял посреди гостиной, чувствуя себя инопланетянином. Его старый рюкзак с парой вещей казался жалким пятном на светлом ковре. Его черные, мрачные джинсы и темная футболка выглядели чужеродно в этой пастельно-теплой гамме. – Это твоя комната, Макс, – Генри открыл дверь. Комната была просторной, светлой, с большим окном, письменным столом, книжными полками и… кроватью с настоящим одеялом и подушками. Не койка. Кровать. – Мы постарались сделать… нейтрально. Можешь обставить, как захочешь. Раскрасить стены. Все, что угодно. Макс молча кивнул, заходя внутрь. Он поставил рюкзак на пол, осторожно, как бомбу. Его комната. Понятие было слишком огромным, чтобы осмыслить. Адаптация была медленной, как рост кристалла. Брюс оказался педантом. Расписание, правила, чистота. Но за этой строгостью Макс, к своему удивлению, начал различать заботу. Когда он простудился в первую же зиму, Брюс молча поставил рядом с его кроватью график приема лекарств и новый мощный ноутбук «для учебы», но Макс знал – это было «чтобы не скучно было болеть». Брюс не лез с объятиями, но его участие выражалось в конкретных, полезных вещах: починке сломанных наушников, объяснении сложной задачи по физике, тихом «Ты справился хорошо» после первой неплохой контрольной. Генри был его противоположностью – эмоциональный, порывистый, иногда казался витающим в облаках. Он мог забыть купить молоко, но всегда помнил, что Макс любит ягодный пирог. Он заговаривал с ним о книгах, о музыке (и был искренне поражен, узнав о любви Макса к мрачноватому инди-року), о странных снах. Он не боялся тишины, мог просто сидеть рядом, пока Макс читал или смотрел в окно, создавая пространство, где не нужно было говорить, но не было и неловкости. Он пытался вовлечь Макса в рисование, но Макс отнекивался, чувствуя себя неловко. Его мир был черно-белым, логичным. Мир Генри – буйством красок, которые его пугали своей непредсказуемостью. А еще была Лорейн. Их «дочь», шестнадцатилетняя девчонка с розовыми волосами и вызывающим взглядом. Она жила своей жизнью – громкой музыкой, звонками с друзьями, спорами с отцами о времени возвращения домой. К Максу она отнеслась с настороженным любопытством. – Так ты и есть тайный агент, которого папы нашли? – спросила она в первую же неделю, заглядывая в его комнату, пока он распаковывал книги. – Скорее нежелательный багаж, – парировал Макс, не глядя на нее. Лорейн фыркнула. – Ну, багаж, так багаж. Главное – не пылись и не бери мои вещи без спроса. Ладно? – Но в ее тоне не было злобы, скорее… проверка. – Не собираюсь, – буркнул Макс. – И… добро пожаловать, наверное, – бросила она на ходу, уже уходя. Это было не тепло, не объятия, но… какое-то признание его присутствия. Максу это было даже комфортнее, чем возможные попытки навязать «сестринскую любовь». Он учился жить в этом новом мире. Учился есть за общим столом, где Брюс мог завести разговор о новостях IT, а Генри – о выставке в местной галерее. Макс чаще молчал, вставляя лишь редкие, саркастичные или аналитические замечания, которые заставляли Брюса хмыкнуть, а Генри – рассмеяться. Он учился не вздрагивать от неожиданных прикосновений (Генри мог похлопать по плечу) и не воспринимать каждое замечание Брюса о беспорядке в комнате как личную атаку. Он начал понимать их динамику: как Брюс был якорем, а Генри – парусом; как они спорили о мелочах, но в важном были единой скалой. Но броня не снималась. Ни на секунду. Он благодарно принимал их заботу, но внутри держал дистанцию. Они добры. Сейчас. Но люди меняются. Устают. Поняв, что он не оправдал ожиданий (каких? он их так и не понял), они пожалеют о своем решении. И тогда… тогда его вернут. Как бракованную вещь. Этот страх сидел глубоко, подспудно отравляя каждый момент относительного спокойствия. Он был вечным гостем в этом доме. Временным явлением. Однажды вечером, через несколько месяцев, случилось то, что должно было случиться. Нервы, натянутые как струны, не выдержали. Он помогал Генри мыть посуду после ужина. Брюс работал в кабинете, Лорейн болтала по телефону в своей комнате. Генри что-то оживленно рассказывал о новой идее для картины. Макс слушал вполуха, его мысли витали где-то далеко, в мрачных лабиринтах собственных страхов. Скоро конец четверти. А что, если он завалит математику? Брюс, такой помешанный на успехе, разочаруется. Однажды он уже слышал, как Брюс говорил по телефону о каком-то «сложном проекте» и «неоправданных рисках». Не о нем ли? Рука дрогнула. Фарфоровая кружка – подарок Генри от какого-то друга-керамиста, ярко-синяя, с причудливым рельефом – выскользнула из его мокрых пальцев и со звонким, оглушительным треском разбилась о раковину. Осколки разлетелись по полу. Тишина повисла, густая и тяжелая. Генри замер, его рассказ оборвался на полуслове. Макс окаменел, глядя на осколки, как на предзнаменование краха. Его сердце бешено колотилось, в висках стучало. Весь его внутренний холод, весь страх, вся убежденность в том, что он все испортит, что он лишний, что он обуза – все это сжалось в ком и рвануло наружу с силой вулкана. Он не кричал. Его голос был низким, хриплым, пропитанным годами подавленной ярости и отчаяния: – Вот блядь! Нахрен я вообще нужен?! Нахрен вы меня взяли?! Я же все равно все испорчу! Я же хуйня! Возвращайте меня обратно, сука, пока я вам всю эту вашу уютную хуйню не разъебал вдребезги! Он задыхался, грудь ходуном ходила. Он ждал. Ждал шока на лице Генри. Ждал холодного, разочарованного взгляда Брюса, который сейчас войдет на шум. Ждал приговора. Вот оно. Финал. Они увидели настоящего меня. Гадкого. Злого. Ни на что не годного. Но Генри не отпрянул. Не закричал. Он медленно опустился на корточки, не обращая внимания на осколки возле своих тапочек. Он посмотрел на Макса не с осуждением, а с… болью? С пониманием? – Ох, Макс, – тихо сказал он. – Это же просто кружка. Глупая, старая кружка. Брюс появился в дверях кухни. Его взгляд скользнул по осколкам, по напряженной, как струна, фигуре Макса, по лицу Генри. Никакого гнева. Только сосредоточенность. – Ты порезался? – спросил Брюс практично, его голос был удивительно спокоен. Макс, ошеломленный их реакцией, машинально посмотрел на руки. – Н-нет. – Хорошо. Ген, отойди от осколков. Макс, шагни назад. Я принесу веник и совок. И пока Брюс убирал осколки, а Генри осторожно, не прикасаясь, стоял рядом с Максом, тот чувствовал, как его ярость и страх, достигнув пика, начинают медленно, предательски отступать, оставляя после себя дрожь и жгучий стыд. Они не кричали. Не упрекали. Не говорили о возврате. Они… убирали разбитую кружку. Как будто это было просто досадной мелочью. Когда последний осколок исчез в мусорном ведре, Брюс вымыл руки и подошел к Максу. Он не пытался обнять. Он просто посмотрел ему прямо в глаза, своим четким, аналитическим взглядом. – Макс, – сказал он твердо. – Мы взяли тебя не для того, чтобы ты был идеальным. И не для того, чтобы ты ничего не ломал. Мы взяли тебя, потому что хотели, чтобы ты был здесь. Нашим сыном. Ты можешь злиться. Ты можешь ошибаться. Ты можешь разбить десяток кружек. Это не изменит главного. Ты – наш. И точка. Генри кивнул, его глаза блестели. – Он прав, солнышко. Ты наш. Навсегда. Как бы ты ни кричал и что бы ни разбил. Это не обсуждается. Навсегда. Слово, в которое он не мог поверить. Слово, которое звучало как насмешка. Но в голосах Брюса и Генри не было фальши. Была непоколебимая уверенность. Железная – у Брюса. Теплая – у Генри. И впервые за много лет, сквозь толщу льда страха и недоверия в душе Макса, пробился не просто луч, а целый поток сомнительного, пугающего, но безумно притягательного тепла. Он отвернулся, чтобы они не увидели предательскую влагу, выступившую на глазах. Его броня дала трещину. И он не знал, ужасаться этому или… позволить этому случиться. Внутри, в самой глубине, где тлели лишь искры, что-то дрогнуло и разгорелось чуть ярче. Очень страшно. Очень незнакомо. Но уже невозможно было игнорировать. Три года в доме Фейлоров сгладили самые острые углы страха, но не растворили его. Он осел на дне души Макса тяжёлым, холодным осадком – вечным ожиданием подвоха. Школа стала новым полем боя. Средняя школа «Ривьера» в Сан-Франциско была огромной, шумной и безликой. Макс, четырнадцатилетний, всё такой же худой, с русой шевелюрой, которую он теперь нарочито небрежно зачёсывал набок, и всё тем же пронзительным серо-зелёным взглядом, научился быть призраком. Он растворялся в толпе, сливался со стенами коридоров, находил тихие уголки в библиотеке или за углом спортзала. Его броня – сарказм, отстранённость, аналитический холод – работала безупречно. Он наблюдал. Анализировал. Каталогизировал социальные группы, как биолог виды насекомых: спортсмены, ботаники, популярные, изгои. Ни к одной он не принадлежал. И не хотел. Потом пришло осознание. Тихим вечером, заваленный учебниками по биологии, он наткнулся на главу о репродукции. И что-то щёлкнуло внутри. Внезапная ясность, как вспышка молнии в кромешной тьме. Он смотрел на фотографии, читал описания, и его не смущали ни мужские, ни женские тела. Его притягивало… что-то иное. Личности? Харизма? Искра? Он отложил учебник, сердце колотилось странно, не от страха, а от… узнавания. Он перебрал в уме мимолетные взгляды, задержавшиеся чуть дольше положенного, на одноклассников обоих полов. Да. Это было оно. Он – би. Осознание пришло не с паникой, а с облегчением. Ещё одна часть пазла встала на место. Но это знание тут же обернулось новой стеной. В этом мире, в этой школе, быть другим – значит быть уязвимым. Значит дать миру новую точку для атаки. Он запер это знание глубоко внутри, ещё один секрет в коллекции. Именно тогда он появился. Джейкоб Райт. Он был старше, на год или два, учился в параллельном классе. Не спортсмен, не ботаник в классическом понимании. Джейкоб был… заметным. Невысокий, но с хищной грацией, с острым, насмешливым взглядом и умелой небрежностью в дорогой, но будто случайно надетой одежде. Он вращался на периферии «популярных», но не принадлежал им полностью. В нём чувствовалась опасность, и это манило. Как магнитом. Их первая встреча была случайной – столкновение у шкафчиков. Книги Макса полетели на пол. – Эй, осторожнее, уголек! – усмехнулся Джейкоб, его голос был низким, бархатистым, но с металлическим отзвуком. Он не спешил помогать поднимать книги. Макс, ощетинившись от клички, бросил на него ледяной взгляд. – Сам иди осторожнее, принц на горошине, – парировал он, намеренно медленно собирая свои вещи. Внутри всё дрожало от адреналина – и от страха, и от странного возбуждения. Джейкоб замер, его насмешливый взгляд сменился внезапным интересом. Уголки губ дрогнули в полуулыбке. – Ого. Колючий. Мне нравится. Так началось. Джейкоб начал преследовать его с хищным упорством. Находил в столовой, «случайно» оказывался рядом после уроков, подкидывал язвительные, но задевающие за живое замечания. Макс отбивался сарказмом, но броня давала трещины. Джейкоб видел сквозь неё. Он угадывал его мысли, подлавливал на скрытых интересах, говорил о книгах, о музыке, о том, как «всё это дерьмо вокруг – сплошной фарс». Он говорил то, что Макс чувствовал, но никогда не озвучивал. И в этом была магия. И страшная ловушка. – Ты не такой, как они, Макс, – говорил Джейкоб однажды вечером, затягиваясь сигаретой в заброшенном уголке школьного двора. Они сидели плечом к плечу. Макс чувствовал жар его тела сквозь тонкую ткань рубашки. – Ты особенный. У тебя огонь внутри. Они просто… серость. Пыль. Без меня ты бы так и остался незаметным уголком в углу. Макс хотел возразить, но слова застряли. В этом был страшный смысл. Без этого внимания, этого признания его «инаковости», он снова становился невидимкой. Джейкоб давал ему чувство значимости, пусть и ядовитое. И он клюнул. Первое робкое прикосновение руки. Первый поцелуй в полутьме за гаражами – нервный, жадный, смешанный со вкусом табака и страха. Макс почувствовал, как что-то внутри него, долго сжатое, дрогнуло и потекло теплом. Надеждой. Огромной, опасной надеждой. Но яд впрыскивался постепенно, капля за каплей. «Твои отцы? Милые, конечно. Но они никогда не поймут тебя по-настоящему. Они взяли тебя из жалости. Сиротку. Им нужен удобный сынок, а не… такой, как ты». Макс стискивал зубы, глядя в окно, когда Джейкоб ворчал что-то подобное после вечера в кино с семьёй. Генри слишком громко смеялся над глупой комедией. Брюс слишком много говорил о работе. Лорейн слишком навязчиво пыталась включить Макса в свой разговор с подругой. Всё это под пером Джейкоба превращалось в доказательство их неискренности, их неспособности принять настоящего Макса. И где-то в глубине, в самой уязвимой части, жила старая боль: «Может, он прав? Может, я для них обуза? Чужой?» «Лорейн? Она просто терпит тебя. Видит в тебе конкурента за внимание папиков. Не будь наивным». Макс начал отдаляться от сестры. Её попытки поговорить, приглашения куда-то, он отбивал колкостями или просто молча уходил в свою комнату. Её растерянный взгляд он интерпретировал как подтверждение слов Джейкоба. «Ты думаешь, кто-то еще захочет с тобой общаться? С твоим характером? С твоими тараканами? Ты сложный, Макс. Очень сложный. Мне одному хватает сил с тобой справляться. Без меня ты никому не будешь нужен. Ни-ко-му». Эти слова звучали как мантра. После ссор, которые Джейкоб мастерски провоцировал (не та реакция, не тот взгляд, опоздал на пять минут, слишком много внимания уделил домашке), он обрушивал на Макса этот град. И Макс верил. Потому что верить было легче, чем признать, что тот, кого он пустил так близко, тот, кому он доверил свои потаённые мысли и первый поцелуй, – мучитель. Признать это значило признать, что он снова ошибся, снова доверился не тому. Что он – дурак. И его бросили. Снова. Страх быть брошенным, быть ненужным, был сильнее боли от унижения. Он цеплялся за Джейкоба, как утопающий за соломинку, веря, что это его единственное спасение от одиночества и непонимания. Два года. Два года жизни сузились до Джейкоба. До его настроений, его придирок, его редких моментов «ласки», которые чувствовались как милость. Макс ходил по школе как тень, ещё более замкнутый, ещё более саркастичный. Его оценки скатились. Он забросил книги, которые раньше приносили утешение. Даже музыка в наушниках звучала фальшиво на фоне постоянного гула тревоги в голове: «Чем я его расстроил? Что не так сделал? Когда он снова начнёт кричать?» Он научился читать малейшие изменения в лице Джейкоба, предугадывать его гнев. Он извинялся за то, в чём не был виноват. Молчал, когда хотелось кричать. Гас. Их отношения были грязным секретом. Джейкоб настаивал на секретности. «Они не поймут. Испортят всё. Нас с тобой». Макс, и без того боявшийся осуждения, соглашался. Они встречались в укромных местах, украдкой. Эта тайность добавляла горечи и чувства стыда. Макс чувствовал себя грязным. Испорченным. Именно так его и описывал Джейкоб в моменты злости. Кошмар начался ровно три года назад. Холодная, беззвёздная пустота. Знакомая до тошноты. Макс открыл глаза (во сне), ощутив под собой невесомую твердь. «Два года… – промелькнула мысль, горькая и усталая. – Два года одного и того же кошмара». Он поднялся, бессмысленно оглядывая бесконечную черноту. Внезапно пространство содрогнулось. Перед ним возник силуэт – фигура, сплетённая из живого, танцующего пламени. В протянутой руке – пылающий кристалл в форме сердца. Макс отшатнулся. «Нет. – Мысль была острой, как стекло. – Ни за что». Он сжал кулаки, стараясь подавить поднимающуюся волну старого, знакомого гнева. «Я не возьму его. Ты же знаешь». Силуэт безмолвствовал. Рука с камнем оставалась недвижимой, настойчивой. Это безмолвие, эта немота – оно всегда выводило из себя. Вспышка гнева сожгла остатки осторожности. «Я же сказал, не возьму твой чёртов камень! – голос сорвался, дрожа от ярости и чего-то большего – страха? Бессилия? – Сколько ещё ты будешь меня мучить?! Оставь меня в покое! Уйди! Ты чёртов…» Он не успел договорить. Пламенная рука с нечеловеческой силой вонзила раскалённый кристалл ему в грудь. Боль была ослепительной, белой. Силуэт растворился в пустоте. А Макс… Макс падал. Не вниз, а сквозь слои реальности. Лес. Темная пасть пещеры. И… огромный зал. Шесть колонн света, и в каждой – исполинский кристалл. В одном из них, красном, пылающем – тот самый камень-сердце. «Эта пещера…» – успел подумать он, прежде чем мир взорвался белым светом. Макс вскакивал на кровати, сердце колотилось как бешеное, холодный пот стекал по спине. Воздух с хрипом рвался в легкие. «Черт… – прошипел он, сжимая простыню. – Пора завязывать с ночными чтениями». Взгляд падал на часы: 7:30. Утро. Реальность. Реальность, где был Джейкоб. Кошмар повторялся с пугающей регулярностью. Он не рассказывал о нём никому. Ни отцам, которые замечали его бледность и синяки под глазами, ни тем более Джейкобу. Это было его личное безумие. Его проклятие. Ещё одна трещина в и так уже разбитом внутреннем мире. Конец наступил банально и жестоко. Максу было уже почти шестнадцать. Отношения с Джейкобом превратились в адскую карусель: короткие периоды мнимого затишья сменялись скандалами, унижениями, психологическим насилием. Макс был выжат как лимон, опустошён. Он чувствовал себя тенью самого себя. Единственная эмоция, которую он ещё мог испытывать по отношению к Джейкобу – леденящий страх и глухая, копившаяся годами ненависть к себе за свою слабость. Он забыл учебник по истории в классе после последнего урока. Обычно он бы просто махнул рукой, но завтра была контрольная. Джейкоб сказал, что задержится на тренировке баскетбольной группы поддержки (где он был чирлидером, что добавляло ему ореола «недоступной популярности»). Макс решил сбегать быстро, надеясь никого не встретить. Тихий скрип двери. Класс был пуст. Почти. Его учебник лежал на его парте. Макс сделал шаг внутрь и замер. У учительского стола, на самой столешнице, сидел парень из группы поддержки – Крис, высокий, гибкий блондин. А перед ним, стоя между его расставленных ног, прижимаясь к нему всем телом, был Джейкоб. Их губы были слиты в жадном поцелуе. Рука Джейкоба задирала футболку Криса, лаская его спину. Крис стонал тихо, вкрадчиво, его пальцы впились в волосы Джейкоба. Время остановилось. Макс услышал грохот собственного сердца в ушах. Весь воздух вырвался из легких. Он чувствовал не боль, не ревность. Он чувствовал… ледяное, абсолютное опустошение. Как будто последняя нить, державшая его над пропастью, лопнула. И он просто падал в бездну. Беззвучно. Звук захлопнувшейся двери за его спиной заставил пару резко отпрянуть. Джейкоб обернулся. Его глаза, секунду назад мутные от страсти, расширились от шока, а затем мгновенно сузились, наполняясь привычной, едкой злобой. Крис испуганно спрыгнул со стола, поправляя футболку. – Макс?! Что ты, блядь, тут делаешь?! – зашипел Джейкоб, спрыгивая на пол и делая шаг к нему. Его лицо было перекошено не столько виной, сколько яростью от того, что его *поймали*. Макс не ответил. Он смотрел на Джейкоба. Смотрел на этого человека, который два года ломал его, унижал, внушал, что он никто, что он никому не нужен, что только он, Джейкоб, терпит его. И который сейчас стоял здесь, с раздувающимися ноздрями и грязью в глазах, пойманный на измене с первым встречным. Не с девушкой, чтобы «попробовать» или «скрыть», а с парнем. С которым, видимо, всё это время… Всё, что копилось два года – боль, страх, унижение, ненависть, яд слов Джейкоба – поднялось комом в горле. Но вместо крика, вместо слёз, из груди Макса вырвался хриплый, надтреснутый, но невероятно спокойный смешок. Он звучал жутко в тишине опустевшего класса. – Делаю? – Макс качнул головой, и в его глазах вспыхнуло то самое пламя, которое так привлекло Джейкоба когда-то и которое тот два года методично пытался загасить. Теперь оно горело холодным, уничтожающим огнём презрения. – Я? Да просто смотрю, как местная шлюха отрабатывает свою гребаную популярность. Удобно, да? Партнера не надо искать – всегда под рукой. Или под партой. Или на столе. – Каждое слово било, как нож. Макс видел, как багровеет лицо Криса, как у Джейкоба дергается щека. – Надеюсь, он хотя бы платит тебе? Или ты и так, за спасибо, готов лизать жопу любому, кто тебе улыбнется? Поздравляю, Джейк. Ты не просто ублюдок. Ты дешевая, доступная шлюха. Джейкоб взревел от ярости и бросился на него. Но Макс был готов. Годы выживания в детдоме, года подавленной агрессии выплеснулись наружу. Он не дрался – он боролся за свою жизнь. За право вырваться. Он не думал, действовал на инстинктах: удар коленом в пах, резкий толчок, отбрасывающий Джейкоба назад. Тот, не ожидавший такой ярости, споткнулся о стул и рухнул на пол. Крис застыл, как истукан. – Не подходи, – прошипел Макс, его голос был тихим, но таким насыщенным ненавистью, что Джейкоб, корчась от боли и ярости, замер. – Никогда. Слышишь? Если ты подойдешь ко мне, твоим дружкам из группы поддержки или ещё к кому-то с моим именем на губах… – Макс сделал шаг вперед, глядя сверху вниз на распростёртого на полу парня, который два года был его кошмаром. – Я расскажу всему городу, какая ты ненасытная шлюх. И как ты сосешь хуи в школьных классах. Ты мне больше не хозяин. Ты – говно. И запомни это. Он развернулся и вышел. Не побежал. Просто вышел. Шаг за шагом по пустому коридору. Руки тряслись. Внутри была пустота. Абсолютная, оглушающая. Но не было страха. Не было боли. Было только ледяное спокойствие и странное чувство… свободы. Он вышел из школы, вдохнул вечерний воздух. И его вырвало. Сильно, мучительно, до слёз. Потом он вытер рот рукавом своей кожаной куртки и пошёл домой. К отцам. К людям, которые, как оказалось, были его единственной настоящей опорой за всё это время. Расставание было формальностью. Джейкоб, поняв, что Макс больше не боится и не контролируется, отступил. Видимо, испугался скандала. Макс игнорировал его наглые взгляды в коридорах, его попытки что-то шепнуть. Его броня вернулась, но теперь она была закалена в огне предательства. Он стал ещё циничнее, ещё холоднее. Но внутри, под слоями льда, тлела не надежда, а решимость. Больше никогда. Никогда больше не позволить сломать себя. Он снова начал читать. Заглушал мысли громкой, агрессивной музыкой в наушниках. Пытался наладить что-то похожее на отношения с Лорейн, которая, кажется, поняла, что что-то страшное случилось, но не лезла с расспросами. Он писал стихи. Тёмные, полные боли и гнева, но в них была и сила. Сила выжившего. Через несколько месяцев после разрыва, за семейным ужином, Брюс отложил вилку. – Макс, Генри… У меня есть новость. Серьёзная. – Он выглядел и взволнованным, и немного виноватым. – Мне предложили… нет, попросили возглавить новый проект. Очень перспективный. Но… – он взглянул на Макса, – он находится не здесь. В Эмберфоресте. Это небольшой город, окружённый лесами. Очень… специфическое место. Генри замер с куском хлеба в руке. – Эмберфорест? Это же… почти на другом конце штата! Лесной медвежий угол. Ты серьёзно, Брюс? – Проект связан с разработкой защищённых систем для удалённых исследовательских центров. Очень сложный, очень интересный. И оплата… – Брюс махнул рукой. – Она позволит нам многократно улучшить наше положение. Но да, переезд. Всей семьёй. Это необходимо. – Он снова посмотрел на Макса. – Школа там… другая. Меньше. Спокойнее. Возможно, это будет… новым началом. Макс слушал, перебирая еду на тарелке. Эмберфорест. Лес. Тишина. Глушь. Новое начало. Отрыв от всего, что связано с Джейкобом. От этих улиц, этой школы, этих воспоминаний на каждом углу. Лес… как в его кошмаре. Пасть пещеры… Внутри что-то дрогнуло. Не радость. Нет. Но… возможность. Шанс стереть грязь прошлого. Шанс дышать воздухом, не отравленным ложью и предательством. – Когда? – спросил он тихо, поднимая глаза на Брюса. Его голос был ровным. – Через месяц. Нужно успеть до начала нового семестра, – ответил Брюс, явно ожидавший бурной реакции. Макс кивнул. Один раз. Твёрдо. – Ладно. – Он отодвинул тарелку. – Значит, переезжаем. В Эмберфорест. Он встал и пошёл к себе. В его комнате царил привычный полумрак. Он подошёл к окну, глядя на огни ночного города – города, который стал ареной его падения. Эмберфорест. Лес. Тайна. И его кошмар, который упорно вел его к чему-то в темноте. «Новое начало? – подумал он, и на губах дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее усмешку, но лишённое привычной горечи. – Посмотрим». Где-то в глубине, под пеплом пережитого ада, тлеющая искра – уже не боли, а чего-то иного, пока неясного – вспыхнула чуть ярче.