Осколки

Take It All Away– Red You've stripped me down, the layers fall like rain It's over now, just innocence and instinct still remain You watched me while I slowly disappeared I reached for you to save me; you were frozen in your fear Take it all away Circling the pain inside my soul I reached inside your silence to steal what you won't show I tried to find the answers in my fears But what was found is lost again as soon as it appeared Take it all away I'm breaking; I can't do this on my own Can you hear me screaming out, am I all alone? You take away Ты раздел меня, слои падают, как дождь. Теперь все кончено, остались только невинность и инстинкт. Ты смотрел на меня, пока я медленно исчезал Я потянулся к тебе, чтобы спасти себя; ты застыл в своем страхе Убери все это Круглая боль внутри моей души Я проник в твое молчание, чтобы украсть то, что ты не покажешь. Я пытался найти ответы в своих страхах Но то, что было найдено, снова потеряно, как только появилось. Убери все это Я ломаюсь; Я не могу сделать это сам Ты слышишь, как я кричу: я совсем один? Ты забираешь

***

Здание института было старым. Его монументальная архитектура отдавала 60-ми годами и советской властью, а размеры внушали уважение. Серый камень местами скололся, трещины росли из земли, словно корни и ветвисто оплетали всю громаду главного корпуса, расположившуюся в форме буквы «г». Её окружал черный романский забор, придающий территерии лирическую атмосферу. В десятке метров от ограждения располагалось похожее на институт здание, но гораздо более скромных размеров. Вычурный портал парадный вход из резного камня с двустворчатыми дверьми располагался между внушительных колонн, а сверху, под самой крышей громоздилась грубо выбитая надпись: «Общежитие…». Заканчивалась она небезызвестным изображение серпа и молота. Саске нашел себе уединённое место чуть поодаль. Под громадной ивой скромно примостилась никем ещё не занятая лавка, с которой хорошо просматривалось и общежитие, и институтский двор, со стороны которого звучала идиотская музыка. Огромные двухметровые колонки вытащили во двор в честь первого сентября. Торжественную линейку, как и полагается, назначили на десять часов утра, и по той же древней традиции её задержали. Саске скосил глаза на дорогие наручные часы – без пятнадцати одиннадцать. Он совсем не горел желанием мариноваться под солнцем среди стада идиотов, но пришёл на двадцать минут раньше по старой привычке, вбитой в подкорку сознания семейным воспитанием – к месту встречи нужно подойти заранее, чтобы разобраться с неожиданными обстоятельствами. Однако следует оставаться неподалёку, если вторая сторона встречи еще не на месте – приходить раньше по этикету также невежливо. Саске хмыкнул, вспоминая, как в последние годы специально опаздывал. По всем правилам приличия это непозволительно – он не помнил в своей светской жизни подобного поведения ни от кого. После того, как Итачи уехал, Саске остался практически один и делал многое назло родителям, семье и самому себе. Мать была в культурном шоке каждый раз, как в первый, отец старательно изощрялся с наказаниями, но снова стать примерным мальчиком не позволяла гордость: Саске с истинно бараньим упорством продолжал гадить и систематически огребать. Вокруг сновала целая куча народа в школьной форме – белые рубашки и пестрые букеты примелькались и уже сливались в разноцветную заднеплановую мишуру. Саске вытащил из кармана овальный контейнер черного цвета, отодвинул крышку и надел оба наушника, отгораживаясь от суеты. Пролистав немного плейлист, он пересел на противоположную сторону лавочки, отвернувшись от института и уставившись в кусты. На свежем ветру зелёные листья немного колыхались, укрытые тенью большого дерева. Семнадцать лет настигли Саске в душном июле и родной резиденции клана, утопающей в свежесрезанных белых цветах. Его день рождения, как и полагается, отмечался с размахом и обещал быть таким же занудным, как и все светские мероприятия – бесконечные гости, этикет и Микото, неусыпно бдящая за младшим сыном, любящим устраивать неприятности. Итачи и на сей раз своим присутствием семью не порадовал. Он уехал получать высшее образование три года назад, и с тех пор использовал любую возможность, которая могла позволить ему не появляться дома. Отчасти Саске его понимал – он и сам бы так поступал, с одной лишь разницей – Итачи исправно ездил домой каждый Новый год, потому что на зимних каникулах весомых отмазок он пока не придумал. Саске бы таких ошибок не совершал. Первые пару раз, когда Итачи не приехал на его день рождения, Саске страшно обижался – плакал, отказывался выходить из комнаты, несмотря на уговоры матери и угрозы отца, за что потом огребал. Потом привык. Подумал – ситуации его истерики не изменят. Смысл их потерялся где-то в подростковых эмоциональных качелях и остался там насовсем. Музыка в наушниках была тягучей, тяжелой. Я потянулся к тебе, чтобы спасти себя; ты застыл в своем страхе… Саске выудил из кармана пачку сигарет и выбил одну, зажав зубами. Чиркнула зажигалка. Он не курил постоянно. Частое курение теряло почти всю привлекательность, уходя в привычку. Вместо этого раз в пару дней Саске ловил подходящее настроение, выбирал место, музыку и надолго уходил в свои мысли. Все его тревоги растворялись в ядовитом дыму, охватывавшем лёгкие, оставляя лишь злость, ненависть и боль. На этих трёх слонах последний год стояла вся его никчёмная жизнь. Первая затяжка после долгого перерыва принесла чувство свалившейся с плеч горы – где-то на периферии сознания остался и Итачи, и эти дебильные дни рождения, становящиеся год от года всё хуже, и отец с матерью. Осталось только синее небо без облаков, легкий прохладный ветер и песня, уже подходящая к припеву. Ты слышишь, как я кричу: я совсем один?..