в краю морей и льдов

      Старики говаривали — нет, нет, не суйся прочь из вежи в стужу.       Украдёт, словно ведьма — чужое дитя.       Пускай. Обучит тому, чего Билл не знал.       Может быть — оленьему языку.       — Сдался тебе этот мяндаш, — проворчал отец, пламя в веже подкормив поленцами.       Руки у него сухие и чёрные — прошлая зима едва не отняла. За мяндашем, правда, не хаживал.       — Гов-ворят, у него что угодно испросить можно, — ответил Билл, надевая яры.       И даже исцелить твои руки.       Рогами, стало быть, коснётся?       — Я поп-прошу его вылечить тебя, — промолвил на тяжёлом вдохе.       — Ну? А взамен?       — Взамен…       Не думал.       Бабка всё сказывала, олени добры сердцем и чисты душой.       А на рога ихние нет-нет, не смотри — то для того, чтоб корчевать небо да валить с него звёзды, что спелые плоды.       Биллу всё доставались гнилые. Желание так и не сбылось.       — Что исп-просит — то и сделаю, — ответил отцу и, прихватив пункар, поднялся. — За добро д-добром уплачивать надобно. Коль старик он, под-дсоблю в веже. Коль юноша — в охоте. Коль д-дитя — сказом побалую.       Вдохнув поглубже тёплый запах вежи       еловых ветвей       Билл простился с отцом и вышел прочь. Шаг — угодил в объятия стужи.       Только крепко, гляди, не тискай.       Зимой день-деньской чёрен, как медвежья шерсть, — Билл продирался по снегу на ощупь. Как одолел заступ родимого селения — обернулся.       Может, кто покличет назад.       Чернели лишь силуэты соседских веж — что горбатые ледники Гибнегайси.       К весне не растают?       Направился дале — за знакомый перелесок. Спящие деревья не шептались.       А ежели прислушаться?       Приметил было Билл на одном стволе задиры — да верно, от оленей домашних. С сырыми носами.       Мяндаш ведь рога бережёт — оттого что венчан дланью Биви.       Сказы о нём Биллу всё поверяла бабка — в веже, пахнущей рыбой и углём. Случалось, на ухо, словно секрет       словно её — личный       говаривала — сама, сама-а видела.       Вп-прямь?       Видела, видела.       Мяндаша, шептала, ни с кем не спутаешь. Всё одно как звезду — со снежинкой на ладошке.       Видишь, Билли, — не тает?       Сколь прошёл, он не ведал. Тьма густилась — словно углём писаны вдалеке скалы да деревья.       А там? Не рога ли?       Там? Не копыта, а?       Нет, нет. Ветер игрался, мороз шутил — в сговоре они, будто два старых охотника.       Будто на Билла поставили ловушку.       Растёр щёки — и тепло в них, кажется, хлынуло вновь. Только ноги заиндевели — как у Куйвы из бабкиных легенд.       А я-то — чем провинился?       Ветер взвывший не слушал — ну его, дескать.       Думаешь, отец не управится?       Отец уж год не хаживал на охоту — не то что на мяндаша, на любого зверя.       Что-то повстречалось ему там       сдался тебе этот мяндаш       в лесу.       Что-то, чему имени нет. Даже на бабкиных устах.       Не настигнет ли сейчас?       Коль не убило охотника — доберётся до его сына.       Билл ступил было — провалился в сугроб, будто в пучину. Вынырнул — едва отдышался.       И рукавицы не спасли.       Холод покалывал, будто копьём.       Что, прочь хочешь?       Утёрши мокрое от снега лицо, Билл шевельнулся — нога застряла, как в болоте.       Опрокинулся — в небо взглянул. Звёздами ему подмигивало.       Значит, его ещё не пронзал рогами мяндаш.       Чудилось, перепутал с ним Билла — и в животе растёт чернеющая пустота.       Словно Билл проглотил целое небо.       А звёзды перед этим       одна мигнула?       загасил       там, вдалеке       коль желания не исполнили ни одного.

* * *

      Щёлкал костёр. Иль собственные кости в лапищах стужи ломались?       Билл разомкнул глаза — почудилось, всей тушей навалилась на него.       Ощупал было       как бы её, ведьму, схватить за патлы?       а в пальцах смял лишь звериный мех.       Кто-то принёс его домой?       Не-ет, нет. Отец охотился на соболей. Пальцы колола волчья шкура.       Огляделся Билл, не вставая, — лавву ему незнакома. По стенам разгуливали тени — будто тайком чаялись на него взглянуть.       Да не давал хозяин.       Тот, что стены неведомыми символами расписал?       Тот, что костёр насытил?       Тот, что его принёс?       Билл прижмурился — не помнил его лица.       — Очухался? — спросили его.       Билл вскинул голову — к дальнему углу. Не кивнул, не шепнул.       — Вовремя я тебя увидал. Мыкался, как оленёнок. Разве что не кликал — мя-ака, мя-ака, — усмехнулись в углу.       На свет костра себя явил — Билл сразу понял, охотник.       Чай, не до твоей ли шкуры?       Он пошевелил угли, склонясь — того гляди плечи подопрут лавву.       — Зимы нынче распоясались, — вздохнул охотник и помешал что-то в котелке на костре. Билл вдохнул — запах волчьей шкуры и брусники. — Ажно мальцов не жалеют. Повезло тебе. Что не умёрз. Тебя звёзды разглядели. Ты чегой из вежи-то вышел?       — За мяндашем.       Охотник расхохотался — словно расшалился костёр.       Билл поберёг лицо — вдруг опалит?       — За мяндашем… — повторил он, отсмеявшись, и черпанул варево из котелка гукси. — Ну-ну. И как? Сыскал?       Билл помотал головой.       — А на что он тебе? Мяндаш-то?       — Отца выл-лечить.       — Думаешь, согласится?       — У него руки б-больны.       Да ему-то что?       Билл примолк. Шевельнулся под волчьими шкурами — а дрожь всё равно околдовала.       — На вот. Глотни, — протянул ему охотник гукси. — Пособит. А там и с мяндашем авось свидишься.       В полумраке Билл различил, что глаза у него — зелёные, словно зачарованное Мано небо.       Глотнул из гукси — вот откуда брусникой тянуло.       Иль от него?       — Звать-то как тебя? Не оленёнком же кликать.       — Билл, — поморщился он от кислятины на языке.       — Билл. Ну а меня Робом кличь, м?       Кивнули друг другу — словно из чуждых племён.       Билл чуял — не ихний он. Иной.       С мяндашем знается?       Билл не помнил его лица.

* * *

      Сколько он в этой лавву?       Прочь не высовывался — стужа отхватить обещалась руки.       Обещалась — околдовать до смерти. Думал, Роб ей пособник.       Поперву. Покамест не пообвык — к тому, что слова его греют пуще костра.       Взгляд — горячит до румяных щёк.       При Билле он не уходил прочь — а пробуждаясь, случалось, его не заставал.       Роб? Ро-об? — покличет, а тишина. Костёр только посмеивался.       Тоскуешь, что ли?       Тосковал. А покамест не было его, все воспоминания перебирал, что цветные камешки на берегу Галаситну, — о ночи, едва его не умыкнувшей.       Туда, откуда возврата нет.       Билл не помнил его лица.       Силился призвать воспоминание, что нойда дожди, — а мучился засухой.       Раз спалось ему — и привиделось, как держится за рога, усыпанные звёздами. А те знай посмеиваются — глупый Билли, глу-упый оленёнок.       Глаза распахнул — к лавву вели оленьи следы.       Может, впрямь мяндаш наведался?       Мя-ака, мя-ака — всё кликал его. А нема.       Тогда-то Билл и выдумал спящим разок прикинуться — хоть и изловить его способов не ведал. Глаза сомкнувши под волчьей шкурой, слушал.       Слушал.       Вьюга нашёптывала заклинания, снег похрустывал, надрывался ветер средь скал.       А может быть, лес.       Вот тогда и увидал — как Роб вертается в лавву.       Снаружи оленьи следы оставляет. Снутри — человечьи.       — Ты один жив-вёшь? — спросил его как-то за ужином Билл. Угощались печёным сигом да гахкко.       — Один. Хотя и с луной как-то сватали.       — С луной… И ник-кого не видал в округе?       — Токмо волков, — покачал головой Роб. — Да и тех уж нема.       — Боятся, да?       — Меня-то? Да нет, — хохотнул он, взгляда от костра не отмыкая. — Рогов разве что.       — Чьих же?       — Оленьих, вестимо.       Билл прижмурился на миг — словно глаза опалила искра.       Припомнить его лицо в ту ночь       мя-ака мя-ака       не смог.       Только рога, звёздами усыпанные.       — Я знаю, что ты м-мяндаш, — промолвил Билл вполголоса. — Видел, как ты приходил.       — А мне, Билли, вне вежи в человечьем лике не бывать. Хошь не хошь, — пожал плечами Роб, с лица улыбку не согнав.       — Мог бы меня б-бросить… там. В снегу.       — А на что губить неразумных?       Билл глянул на него чрез костёр — не отодвинулся.       Роб — приблизился. До того, что нос забило запахом брусники.       Можжевельника?       Рот следом. Думал, у него колючие поцелуи.       Как можжевельник. Как волчья шкура.       — Я исцелю твоего отца, — промолвил Роб, — впредь токмо дозволения пущай у леса просит. Чтоб чего-то у него отнять. И важенок не трогает.       Коснулся — словно птичьи перья перебирая.       Билл почуял — того гляди взлетит.       Сколько ни выщупывал на крепком его теле — не нашёл островков оленьей шкуры.       И даже отголосков света звёзд. Тех, смешливых, с его рогов.       А запрокидывал голову       крепче его чресла коленками тиснул       казалось — мерцают, мерцают, мерцают…       Одну Роб зажёг прямо в Билловом нутре — покалывала зубчатыми лучинками, а топила жаром.       Думал, сгорю.

* * *

      Роб воротил его оглохшей от тьмы ночью.       Поклонился мяндашем       звёзды с рогов обронив наземь       и был таков.       Билл запрокинул голову — не к луне ли направится?       Нет. Белое её око зияло в черноте.       Ревнуешь?       В вежу не успел войти — отец повстречал его крепкими объятиями:       — Уж не думал, что воротишься! Слава Либ-Олмаю… Где тебя только ни искали, — бормотал он — руки белым белы. — Уж и нойды кликали, и я до утра шастал в снегу, и…       Он молвил ещё что-то — охотничьи ладони свои вверив в Билловы.       Расспрашивал — Билл не отвечал.       Отпаивал — Билл прихлёбывал из гукси молча.       Раскроешь рот — звезда умчится прочь. К хозяину на рога.