в краю морей и льдов

      Билл вздрогнул, распахнув глаза.       Сон не успел поймать — словно рыбёшку.       Отец во сне его, кажется, кликал?       Иль в яви?       Потерев глаз, он сел на ложе — зябкий ветерок тронул колени. Прислушался — не скользит ли где тутошний хозяин?       Змеиный князь оставлял чешую — словно сыпал эре просящим милостыню.       Да на что тратить?       У него ведь ничего       свободы, свободы       не купить — сколько ни таи под подушкой.       Билл снова лёг, подтянув коленки к груди и упрятав под рубашонку.       От простыней пахло болотистой сладостью.       От тех, что дома, в Кронборге, — розами. А ещё — мамиными руками.       Коснулся щеки — а ласку её ни в яви, ни в памяти воскресить не сумел.       Стало быть, здесь он давненько. Коль последние воспоминания отмирали.       Отец во сне приходил — да ладони свои, увенчанные златыми перстнями, к Биллу не тянул.       Неужто я тебе опротивел?       Думал, верно, — сынишка давно-о покрылся змеиной чешуёй.       Коль коснулся княжеской.       Попристальнее его Билл не разглядел — а тутошние слуги о нём не сказывали. Завидев едва его тень, шмыг — и в щели.       Здеся их, конечно, не оберёшься.       Повернувшись на спину, Билл оглядел своды своих покоев.       Своих ли только?       Кня-ажеских — шепнули бы ему тутошние слуги.       У тутошних слуг не бывает ни ушей, ни ног.       Как же тогда слышат да бегают?       Покои его       кня-ажеские       пещера в сыром дворце. Разве ж думал когда — угодит в такую?       Словно в Гнипахеллир из материнских сказов.       Мама.       — Никак принс-с рас-строен? — донеслось шипение недалече.       — Пла-ачет, пла-ачет…       — Не дразнис-сь.       Билл поднял голову от подушки — на Ужика да Полоза взглянул. Прислуживали, а на чешуйках таскали хозяину весточки.       О ком думает, о ком плачет.       — Я не п-плачу, — вытерся Билл рукавом рубашонки.       Отец не велел.       Он ведь придёт?       — Вря-ад ли, — протянул Ужик.       Спросил Билл, верно, вслух.       — Разве ж не знает наш принс-с? — подхватил Полоз, по каменному полу скользнувши ближе. — Не с-станет трус-сливый король ис-скать с-своего нас-следника.       — Почему?       Переглянулись с Ужиком — словно надвое поделив княжий секрет.       Тоже — меж чешуек спрятанный.       — В уплату долга отдан принс-с, — прошелестел наконец Ужик.       — Пред князем нашим…       — Он коль ус-словится — договор надобно ис-сполнить…       — Не то с-сожрёт.       — Проглотит!       — Выплюнет только корону.       Да и ту, верно, оставит себе.       Сам-то Билл плохо помнил       тьма тогда наползала       а в сон хаживали коронованные мертвецы.       Отцу, видно, средь них оказаться было боязно.       Боязно — до того       не то с-сожрёт       что сторговался со змеиным князем за сына.       Щёку опалило — и Билл вытерся вновь. Отвернулся, ничего не ответив.       Шелест слушал — чешуи не то змеиных языков.       С-стропти-ивый попался.

* * *

      Отец не навещал его во снах.       Что, насовсем открестился?       Билл для него, верно, пропитался змеиным ядом.       Хоть ни на один тутошний       княжий       клык и не напоролся.       Бродил по хоромам — капель со сводов пещер напевала ему песни. Забредал в плесневые углы — и эхо шагов призывало бежать.       Послушался бы — а куда там.       Ведал лишь, что хоромы змеиные посредь Северного моря высятся — вплавь до Хельсингёра не догрести. То ли потонешь, то ли махом — в змеиную пасть.       Короной не откупишься.       На голове её и не бывало.       Беседы Билл заводил лишь с ужиками — да неохотные.       И князь змеиный молвит на этом языке?       Не видал его — с той поры, как впервые ногу остудил пол хором.       Не видал — а хотелось?       В очи, всё молвил народ, линдворму не гляди — заколдует.       Заколдует — что и себя забудешь.       Об отце да матушке уж не вспоминал.       Да в очи князю змеиному поглядеть ещё не успел.       Слушал только ночами — как вьёт он кольца из покоев в покои. Дыханием чрез ноздри-щели — студит воду.       Шипением — зовёт ужей.       Высматривать его надобно не было — сам однажды приполз. Спросонья Биллу казалось — плещутся всего лишь волны за сводами хором.       А глаза распахнул — оказалось, его отражение в змеиных очах.       Зелёные, что листва болотных кувшинок.       Думал, ткнётся в него тупой змеиной мордой — а не стал.       Не успел, может?       Билл на ложе отпрыгнул прочь. Сердце, сердце заметалось.       — Не ешь меня! — ладонями загородился.       Ха! Перекусит — да его отравит.       — Не пос-смел бы, — прошелестел змеиный князь. — Не страшись.       Очи долу опустил — хоть и, дескать, вид у меня неприглядный.       Куда уж там — половину покоев занимал.       Билл всё следил за хвостом — не щёлкнет ли близь, словно хлыст королевских конюхов.       — Верни меня д-домой, — упросил его.       — Отец твой с-слово дал. Нарушит — не быть ему на свете. Обещания нарушить можно, а с-слово — нельзя.       Билл переметнул взор на его ноздреватый нос.       Дыхание близь — тёплое.       А чешуя?       Там, где, должно быть, сердце.       Иль тоже — отравленное?       Нет уж. Не коснётся. Не изведает.       — Как же так в-вышло? — прошептал — в полутьму, нежели ему.       — Нас-стиг я судно его в беду на море да спас. А взамен король пообещал сына с-своего.       — На что это?       — Будешь моим с-суженым, Уильям.       Ещё чего!       Всколыхнулся было — да закололо ладони. Будто успел погрузить их в яд.       Коснуться его сердца за чешуйчатой грудиной.       — Пообвыкни, — промолвил змеиный князь. — С-строптивничать станешь — ужом обернёшься.       Прижмурился Билл — услыхал отдаляющийся шорох.       До-олго тянулся за хозяином хвост — в назидание словно.       Коснёшься — отравишься.

* * *

      Ужики да полозы навещали чаще — всё, молвили, с княжескими подарками.       Что, и от этого — отвернёшься?       А там и шелка заморские, и родимый языку рисаламанде.       Вкуси, ну?       Держался. А ну как отравлено?       — Буду вон, — мотнул головой Билл как-то в глубину пещеры, — как все эти.       Ужик, его сопровождавший, расхохотался — только хвостик задрожал.       — Хозяин наш не таков. Угрозы его хоть и крепки, а с-сердце-то не змеиное.       Нахмурился Билл, ему вняв.       Почуял — секрет страшный таится, словно под скорлупой.       Треснет — и выползет наружу гадюкой.       По Ужику судил — тот головёнкой желторотой покрутил и зашипел:       — Не велено болтать.       — Расскажи! Коль н-начал, — кольнул его Билл. — А я тебе сласти дам.       Чешуйки-то не так крепки, как у хозяина.       — Прогневалс-ся раз на хозяина нашего чародей лютейший да обернул линдвормом, — промолвил наконец Ужик.       — Так не змей он, стало б-быть, вовсе?       — Вовс-се не змей.       — Чего ж чародея того не в-вытравит?       — Почил давно — поди с-сыщи!       Коль так, верно, чешуя его — гретая.       Верно, и сердце за змеиной грудиной не ядовитое.       Припомнилось Биллу — взглянул он раз совсем человечьи, а яд на клыках, верно, разъел все ласковости.       Попотчевать бы его сластями. Чай, змеиный лик позабудет?       — Как же тогда его ра-расколдовать? — спросил Билл, к Ужику вновь повернувшись.       Добрели до покоев — озарённых светом чужеземных яхонтов.       Попроси — и солнце тебе принесу.       Проглочу с глади Северного моря. Носи как сокровище.       — Упрос-сить его с-снять кожу, — прошелестел Ужик.       — Только и всего?       — Трижды. Коль ни разу не озлобитс-ся — заклятье падёт.       Страшится, верно, ласкового слова.

* * *

      Он навещал чаще.       Поперву Билл беседам не предавался — всё его слушал.       О морском дне да угрях, которые по нему стелются. И даже о змеях, умеющих летать.       А мне крылья давно отсекли.       Чародей ли?       Не заговаривай с ним.       Себя упрашивал — да однажды змеиный князь ответа от него дождался.       Однажды — и касания.       Билл тронул окостенелую чешую на его змеиной голове — словно пламени дотронулся.       Пламени — а совсем не жжётся.       Верно, в груди у него       сердце человечье       пылает хлеще.       — По нраву ль тебе мои дары чужеземные, принц? — вопросил, голову на Билловы колени преклонив.       Тяжёлая — а и сам выпростался до са-амого входа в покои.       — По нраву, к-князь. Одного только не хватает.       — Какого? Вмиг с-сыщу.       — Оченно хочется мне твою шею ож-жерельем одарить.       И примолк, затаившись.       Не затаив лишь — касания к чешуйчатой голове.       Щёлкнул только клыками князь — что замки дверные лязгнули — да таков был.       Разгневался?       Дождался Билл следующего дня — едва заслышав шорох в залах, затаился вновь.       Что выдра — на него грозясь зубами щёлкнуть в ответ.       Да куда тебе! И чешуйки-то не перекусишь.       Только — отравишься.       — По нраву ль тебе наши куш-шанья? — вопросил змеиный князь, ложе Биллово придавивши вновь.       — По нраву, к-князь. Одного только хочу.       — Чего?       — Трапезу с т-тобой разделить.       Примолк — да не затаился.       Очи княжьи — изумруда ярче — сверкнули, да сам таков был.       Рассердился?       Выспросить бы — да до-олго теперь не хаживал.       Только заслыхал Билл как-то шорох — навострился зверьком. А то — бывало, знакомые ужики. Бывало, молчаливые полозы.       Зелень чешуи в свете факелов да свечей не мерцала.       Да хоть бы, право, и ослепила!       Тосковалось больно.       Прижмурился Билл чрез несколько деньков — приветив наконец князя змеиного в покоях. Ложе вновь облюбовал — хвост свесился.       Грел — а и чешуя не кромсала кожу. Словно Билл касался тлеющих угольков.       Сам-то не обратись в пепел.       — По нраву ль тебе это ложе? — вопросил его.       — По нраву, к-князь. Одного только оченно жажду.       — Чего же?       — Делить не с кем.       Успел зажмуриться — чешуя просыпалась в руки, словно сокровища из битого сундука.       Обнажила его — свету явила да Билловым очам.       Коснулся наконец       кожи горячей       будто опал кованый хауберк.       Впрямь человек ему предстал — отряхнувшись от остатков чешуи       лови-лови!       очи распахнул.       Словно изумрудом инкрустированы.       Билл коснулся век его — будто драгоценных камней.       — Вп-прямь колдовство пало! — ахнул, лицо его охватив ладонями — кабы не уколоться о вздёрнутый нос. — Чары, чары ра-рассеялись, князь мой!       — Чары… — Голос его глух — словно до сих пор заточён в змеиную глотку. — Чары! Не убоялся ты меня, Уильям… Значит, сердце тебе моё хранить.       — Навечно, — заверил, ладони окунув в его крупные длани. — Как т-твоё имя?       — Роберт.       А для меня всё одно останешься — змеиным князем.       Хоть и вовек не нащупаю на теле ни чешуйки.