Письмо

Позднее утро. Сонный блондин елозит носом по подушке, после переворачивается на спину и ощущает на лице игривые лучи Сумерского солнца. Сквозь пелену сна слышатся мелодичное пение сумеречных птиц, шелест листвы пальм и прочих лиственных разновидностей, и будничный шум проснувшегося Сумеру. Вчерашняя посиделка с Хайтамом в таверне у Ламбада даёт о себе знать ноющей головной болью. Кавех удачно завершил свой последний и, пожалуй, успешный проект и позволил себе пригласить аль-Хайтама на празднование такого события за пробой хорошего вина и игрой в карты. Бокал за бокалом и он уже не помнит как закончилась их последняя партия и то, как он добрался домой. Хотя это очевидно. Дело не в том, что Кавех продолжает запивать боль вином, а в том, что он совершенно не умеет пить. Сыграть на дутаре? Да пожалуйста. Нарисовать пейзаж Сумеру? Вон тот водопад красивый. Спроектировать библиотеку для детей пустыни? Это его работа в конце концов. Но пить Кавех не умеет. Выпивают с различными целями, но его мотив даже целью назвать нельзя. Неутолимая жажда запить все внутренние переживания. И старания прекратить это даются ему тяжело. Безусловно, аль-Хайтам помогает ему. Что ему совсем не свойственно, ведь он не любит работать сверх меры. Но Кавех уже давным-давно заметил, что в отношении него самого экс-Великий мудрец относился по-другому. И Кавех продолжил бы мимолетные сомнения по этому поводу, если бы не прямолинейность аль-Хайтама. Кстати о нем. Открыв глаза, которые никак не хотели фокусироваться на цветастой люстре, Кавех устремил свой взор на соседнюю сторону кровати. Она неожиданно была пуста. Видимо в Академии случилась эдакая ситуация, раз пришлось побеспокоить секретаря. И вероятно этот секретарь будет не в самом хорошем расположении духа, потому что он не мазохист, чтобы вставать в такую рань по собственной воле. Ладно, Кавех расспросит его об этом по его возвращении. Лениво потянувшись, мужчина сбросил с себя одеяло и свесил ноги с постели. Потирая полусонное лицо, он заметил на прикроватной тумбочке небольшой конверт с красной сургучной печатью и аккуратной подписью, указывающей на адресата. “Из Фонтейна…“. Из Фонтейна ему могли писать и заказчики, наслышанные достижениями великого Светоча Кшахревара. Но первое, что пришло на ум Кавеха было отнюдь не это. Из Фонтейна он ждал отклик только от одного человека. Он поднёс бумагу к носу и вдохнул запах солёного морского бриза, сургуча и знакомых нежных ладоней, которые наверняка с трепетом заворачивали этот конверт. Подпись на нём гласила:

“Из Фонтейна, от Фаранак В Сумеру, Кавеху”

Сердце пропустило удар. Она уехала так давно, он тогда только-только поступил в Академию. И ещё не отошёл от смерти отца. Но в тот момент Кавех искренне желал ей всего самого лучшего, потому и отпустил. Осторожно поддев пальцем сургучную печать, Кавех открыл конверт. В нем был небольшой лист бумаги. Сразу же раскрыв его, Кавех узнал знакомый размашистый почерк. Он часто перечитывает её дневник, особенно в плохие моменты. Будь то неудачная сделка, поиск вдохновения или просто ностальгия по былым временам. Когда отец был жив. Когда семья была жива и крепка. “Интересно, как бы они отреагировали на Хайтама?”. Он часто задавал себе этот вопрос, пока не понял, что нет смысла. Пустые мечты прошлого делают только больнее. Бумага немного отличается от Сумерского вида. Видимо в Фонтейне промышленная революция идёт на пару шагов быстрее. Ещё бы, насколько Кавеху известно, там почти все роботизированно. Что ж, в каждой стране свои диковинки. Письмо начинается с приятного и такого родного:

“Доброго времени суток, мой милый Кавех! Я очень благодарна тебе за то, что отпустил меня в нужный момент. Мне это было необходимо. И честно говоря, мне крайне стыдно за то, что я оставила тебя, мой маленький Кавех, тогда совсем одного. Но мне пришлось побороть себя и не вернуться. Я думаю, ты правильно поступил. Ты всегда так поступаешь. Прям как твой отец… За это время у меня все наладилось. Здесь, в Фонтейне, замечательная психотерапия. Доктор Жалакан помог мне, когда я только сюда приехала. Работа идёт своим чередом и я научилась жить настоящим. Ну хватит обо мне. До меня конечно же дошли вести о том, каких высот ты достиг. О, Архонты! Как же я горда тобой, Кавех! Я всегда знала, что у тебя талант в архитектуре. Твои детские рисунки это всегда доказывали.”

Кавех читал это и перечитывал сразу по несколько раз. Потому что он не мог поверить. Это правда случилось. Он правда держит в руках её письмо. Сердце стало биться чаще, а на лицо лезет глупая улыбка. Архонтки, как же он скучает. Но глупая улыбка начинает разрастаться вширь по лицу, как только взгляд находит следующие строки:

“..Тебя хоть там любят, милый Кавех? Скажи мне, не мучай!”

Возможно пару лет назад он бы ответил на этот вопрос отрицательно. Сказал бы что нибудь из разряда: “Любит ли кто-то меня? Кто например? Какой нибудь зазнайка Хайтам? Что за бред?”. И настоящий Кавех посмеялся бы с этих слов, как минимум потому что, да, это аль-Хайтам. Может быть, жизнь любит чёрный юмор, но Кавех слышал анекдоты и похуже, а потому не сильно удивился такому жизненному повороту. Столько лет недопониманий вылились в это. И Кавех жалеет только о том, что они не пришли к этому раньше. Например, во времена академии. Сразу после... всего. Было бы просто прекрасно, но жизнь ведь не такая, да? Она специально заставит согнуться в три погибели от мучительной боли. Но Кавех отгоняет эти мысли и уверенно мысленно отвечает на мамин вопрос: “Да, мам, меня здесь любят”. Следующие же строчки преподносят собой совершенно иной характер, что начинает беспокоить мужчину:

“Чтоб не было трудно, я вытрясла душу..чтоб больше не думать и больше не помнить, чтоб снова тревогой тебя не изранить… Я вытрясла душу в унынии комнат. О Архонты, дайте мне короткую память! Я вытрясла душу в унынии слова, Чтоб больше не выглядеть слабой и скучной… Доктор Жалакан хороший врач и он мне многом помог, но меня все равно терзают мысли о моем побеге. Однажды, гуляя по улицам Фонтейна я услышала песню из книжного магазинчика. Её текст, а именно одна строчка, так вцепился мне в душу, что я до сих пор вспоминаю его и ненавижу себя за то, что он будто бы обращен ко мне лично. «Mais rappelez-vous : les proches ne sont pas abandonnés, ils ne sont pas détruits !» — вот эта строка не даёт мне покоя...”

Улыбка, давно пропала с мягких черт. Глаза нервно пробегает по только что прочитанным словам. Кавех конечно понимает такое состояние. Он тоже впадал в меланхоличное состояние, когда казалось бы уже все понятно и все раны зажили. Потому мать в таком лирическом отступлении не осуждает. Собравшись с беспокойными мыслями, Кавех продолжает читать:

“Тебя хоть там любят? Лелеют? Целуют? Тебя обнимают? Ты счастлив? Ты весел? Не холодно хоть? Не грустишь? Не измучен? Зима, говорят, будет нынче суровой..”

Он пытается успокоиться и протирает заспанные глаза. Запускает руку в спутанные волосы и немного массирует кожу. Голова уже не так сильно болит, будто мамино письмо способствовало этому. Она всегда умела найти нужные слова и всегда утверждала, что ими решаются все конфликты. Но вот свой внутренний конфликт словами никак не решить. Он не некромант, чтобы поговорить с душой мёртвого отца. Хотя он очень хотел бы этого.

“... Я часто думала написать тебе. Но так же негодовала, мол, почему ты сам не пишешь мне. «Ну что же молчишь ты?». Вот о чем я постоянно мыслила”

Кавех переворачивает лист и не найдя продолжения письма с обратной стороны, подскакивает с кровати и идёт в кабинет, чтобы сразу же написать ответ любимой матушке. Расписать, как у него все, наконец-то, стабильно и замечательно. Какой прекрасный у него молодой человек и что он вообще пережил. И Кавех обязательно скажет, что хочет приехать вместе с аль-Хайтамом к ней в гости. Тот давно уговаривал его съездить к матери, поговорить обо всем и скинуть тяжёлый груз недосказанности с крепких плеч.