Welcome to my table bring you hunger

Стив глохнет от собственного крика, или от ветра, или от силы удара, может, от всего вместе, когда вываливается прямо на обметанные настом камни из того чертова поезда. Он пошутил бы на тему безбилетного проезда или еще чего такого же тупого, но не поэтому он здесь. Его тащит за взглядом, там, в паре метров от него — переломанный, расколотый на окровавленные куски Баки. Господи. Стив загребает мгновенно окоченевшими руками снег, перемешанный с кровью, подтаскивая его ближе к телу, к ранам, тщась и тупо надеясь, что это тело внезапно решит вернуть себе свое. Отделит кровь от снега, как зерна от плевел, возьмет то, что забрала высота и дно ущелья. Но он только раздирает пальцы до мяса, смешанная кровь — его и Баки — размывает лед, и Стив с ужасом думает, что нужно было попытаться влить Барнсу своей крови, еще тогда, едва стащив его с того разделочного стола. Напоить его ей. И Стив ползет по острым камням, оставляя за собой багровый след, еще ближе к Баки, чтобы только добраться до него, вплотную, сложиться у его тела церемониальным флагом. Остаться с ним. Расстояние словно становится только больше. Красного в палитре мира — больше. Он выползает, так и не дотянувшись — опять — снова — до Баки, прямо в темно-синие, черные в ночи, волны собственного одеяла. Горло сухое и сжатое, скользящей петлей тащит на дно неотпустивший кошмар, и сердце колотится бешено, гоня к известной ему остановке. Где тормоза у этого поезда — Стиву никто не показал. Не сейчас. Не сейчас. не-сей... Он натужно вдыхает и выдыхает несколько раз, медленно, сквозь боль, словно глотает гравий или битое стекло. Глаза, оказывается, мокрые, как и лицо, и он обтирается о подушку, едва ворочая головой, выдыхая в ткань так сдержанно и аккуратно, чтобы не выпустить рыдание. Не впустить его в свой дом. Он чувствует знакомое — мгновенно опознаваемое тепло у себя за спиной — ровный закрытый огонь или солнечный свет, и его разворачивает даже без импульса — раскуроченной грудиной — к источнику этого тепла. Стив тянется весь, всем собой, к этому теплу — только лишь ощутить, успокоить себя касанием, самым явным доказательством жизни — согреть промерзшие руки, частящее болью сердце, разум, беснующийся от пережитого (многократно) ужаса — тянется. Окровавленными пальцами к снежной до непорочности белизне правого плеча Барсна, неосмотрительно оголенного одеялом. Тянется. грязными от кошмара руками И внезапная яркая мысль, вспыхнувшая в мозгу — о пятнах, которые сейчас оставят его пальцы на теле Барнса, о бурых жирных разводах — пугает так же сильно, как чертов сон. И Стив отдергивает руку, подбирается весь, складывает по швам лишенные цели пальцы, ссыпается пеплом с постели, осознав, спиной почуяв, что Баки уже не спит. Ритм ровного дыхания изменяется неуловимо, словно диммер выкрутили на лампе. Стиву не достает чего-то /ничего/ чтобы встретить это изменение грудью. Он давится куском кровавого льда, застрявшего в глотке вместо голоса, вместо даже имени. И сбегает. Сбегает от неоконченного /или не начатого/ боя в показательный нейтралитет кухни. Под прикрытие лояльности желтого света и собственной узаконенной слабости. Потому что в слабости признаться даже себе не так позорно, как в трусости. Потому что это именно она выгнала его из постели, от Барнса подальше, от мягкой ночной темноты. Она голодная, голодная всегда, многоголовая многозубая Сцилла, часто и умело прикидывающаяся чем-то другим. Чем-то чище. Благороднее. Холодная вода льется в горло средством для чистки труб, даже привкус похож, и острый обломок, воткнувшийся между голосовыми связками, медленно теряет в гранях и проталкивается по пищеводу, оставаясь едкой тошнотой, но не причиняя уже острой боли. такой сильной Стив оттирает руки в ледяной воде, выцарапывая из-под ногтей то, чего там даже нет. Не в силах сделать ничего другого, сует под струю голову и, уперевшись лбом в немеющее запястье, до крови закусив губу, стоит так, пока от холода не начинает ломить затылок. Его вроде и отпускает, но как-то медленно и будто не совсем. Будто часть его опять осталась там в ущелье, бесполезным покровом последний раз отданной чести. Попыткой /скрыть/ прикрыть собственный провал. Но сейчас ведь — нет. Сейчас ведь нет ни провала, ни тщетных попыток воскресить не тело, но хоть память о нем, как бывало раньше. Все осталось там и тогда — два трупа в австрийском ущелье в сорок четвертом году. Здесь и сейчас — они двое живы. В прямом доступе, только руку протянуть. Теперь — Стив дотянется. Дотянулся бы. Его выносит в сторону спальни почти бегом. Голодная трусость /идиотский неизбывный страх сделать что-то не так/ прибрала свои головы и зубы, трансформировавшись почти мгновенно в такое же голодное /что-то другое/… Он останавливается на пороге темноты, упершись в отсутствие света, как в силовое поле. Голод не оставляет в его теле ничего, кроме самого себя. Он шагает в темноту, как в пропасть, повинуясь лишь тусклому, почти незримому отблеску — влажному блику смотрящих прямо на него глаз. Маленький, едва уловимый осколок света — сильнее маяка и полярной звезды. Стив замирает в изножье кровати, не способный двинуться дальше, не чувствующий себя вправе, будто враз ставший недостойным: этот голод, что приволок его сюда, словно пятнает его. Но. Баки медленно раскрывает объятья ему навстречу. И, наверное, это так же, как раскрывается дверь дома, куда ты возвращаешься с войны. Домой. Где никто не станет превозносить над тобой твою победу и не упрекнет в поражении. И Стив рушится в это раскрытое объятие дома, скошенный серпом мягкой барнсовой улыбки, которую неизбежно видит даже в кромешной тьме. — Прости, разбудил, — вшептывает он в плечо Барнсу, мгновенно пьянея от ощущения чуть влажной от сонного жара кожи. — Я здесь, — губы касаются лба над бровью. — Ты здесь, — остается на виске, как след оружейного масла — меткой второго шанса. — Реальность здесь. Стив чувствует щекой движение этих слов в горле Баки, мягкую вибрацию его голоса, тянется за ней, успевая поймать губами стихающую волну, но получая в награду толчок кровеносной жилы. Его голод требует вкуса в доказательство этой жизни, ощущения этой жизни — и Стив лижет широкую длинную полосу от яремной впадины до угла челюсти, тут же узнавая по сладости — изменение сердечного ритма. Он проглатывает каждый удар, почти панически, ибо кровь есть жизнь и жизнь вечная, и это почти мечта о людоедстве, высшая степень жадности, высшая мера голода в степени собственничества. Всеобъемлющее право и требование обладания. Как случилось, что Роджерс сейчас не согласен на меньшее? Его кровь во мне и моя в нем, и это истинная суть кровосмешения, и это истина, потому что они единственные доноры друг для друга, и в действительности, если не вдаваться в подробности, то кровь у них давно общая. Как и почти все остальное. Как эта постель… Осталось только вплавиться в него, втиснуться под кожу, раствориться в нем. Поглотить его, неотделимым от плоти, чтобы смерть не могла разлучить, ни смерть, ни жизнь, ничто. Стив свозит дорвавшиеся, еще не забывшие вдовство руки у Барнса на спине, шалея от горячей гладкости кожи, трясясь и дрожа, вжимая в себя все его тело, вталкивает колено между бедер, обжигаясь — в этом плотном коконе тяжелого паркого одеяла, Баки скользит пальцами по стивовой руке, по спине и шее, легко, почти невесомо — выдох в занимающийся огонь, но пламя крепнет, это — разгорается и от взгляда. Стив ощупью находит его губы, умоляя, раскрывая, вламываясь, вталкивая на его язык собственный голод — делясь кровью из растравленной ранки во рту — куском эдемского яблока, отравленного плода. Он скармливает Барнсу свой голод — плотью моей обрети наконец бессмертие. Вылизывая мягкий рот, он чувствует, как Баки сглатывает — глотает — благородный чистейший зверь на жертвеннике — и Стива рвет на лоскуты желание вознести его, обожествить его, вот такого — живого, с поплывшим взглядом и растравленными губами, со следами стивовых зубов на горле — гранатовым ожерельем, в шелк его и золото — лучшим идолом. Эта бесконечно нездоровая тяга, потребность боготворить Баки, поклоняться ему — она была со Стивом всегда, скрытая под семью вуалями чего-то более благопристойного. Как его голод, как его трусость. Постыдные бескрайние слабости. Баки втягивает его на себя, легко, не разрушая целости жаркого объятия одеяла, устраивая между свободно раскинутых ног, и Стив скулит в неразорванный поцелуй, подаваясь бедрами ближе, пахом в пах, выжимая из Барнса первый морочный стон. Стив облизывает его горло, беспорядочно возя губами, прикусывает попавший под язык гребень натянутой мышцы и почти рычит, втираясь Барнсу в пах сильнее. У него сводит разом все мышцы до шеи от того, с какой силой он разжимает челюсти. Барнс схватывает Стива за бедра, руки тяжелые, обе, одинаково, такая хватка обычному человеку — дробит кости. Но Роджерс только стонет в голос, в плечо Баки, и тот отзывается, всегда отзывается сразу и полно, и сладко, так сладко, господи, и подается ближе, раскаленный до снежной белизны — любая грязь сгорела бы с кожи в мгновение. И Стив — горит. его голод здесь здесь здесь и Баки гнется под ним — разделяя, делясь — неистовая щедрость личного божества. И Стив, едва ли не воя, стягивается вниз по его телу, соскребая с пути тонкий чертов шелк пижамных штанов, под которыми только испаренное тело, кожа — откровение без покровов, — его стоящий крепко член, вздрагивающий тяжело над самым животом. Стив впаивается губами в ствол, неловко, сбоку, гладит языком вздутую нижнюю вену, и дышит, втягивает, впитывает, глотает /жадно/ влажный соленый запах иззноенного тела. Барнс рвет тихий выдох, коротко шоково вскидываясь, опадая тут же дарованным пиром — весь на власть и насыщение Стиву. И он исходит благодарностью в стон, который гасит в длинном раскрытом поцелуе под головкой, вылизывая мягкие нежные грани, накрывая наконец ртом, сглатывая каплю смазки, почти давясь воплем концентрированного телесного восторга. Баки дрожит бедрами, раскинутый, предлагающий, обещающий и обещанный, гнет шею там, наверху, отпуская низкий, полнотелый стон. У Стива сводит плечи и руки от этого звука, сводит челюсть, которую он держит, неимоверным усилием, широко раскрытой, насаживаясь ртом до основания, оставляя все давление губам и языку. И замирает так, на бесконечное мгновение, выглаживая плоским языком у корня члена, зная в точности, конечно, зная, как нужно. Он сильно давит языком, сжимая губы, медленно и тяжело поднимая голову, так и не смея раскрыть когда-то захлопнутых глаз, не чувствуя ни мира вокруг, ни себя почти. Чувствуя — как мелко и редко дрожат барнсовы бедра. Как член с оттяжкой толкается в рот. Как усиливается пряный жаркий запах. Как частит пульсация вены под ссаженной изнанкой нижней губы. Стив стягивается вниз, раскрывает послушное горло, и сосет глубоко и часто, как только возможно, не теряя глубины. Не ощущая себя ничем, кроме как ртом. Сутью голода и поглощения. Инструментом. И сам же стонет от этого, когда хоть немного выпускает из горла член. Голод здесь здесь здесь. Баки — здесь. И Баки кончает глубоко в его горле, вытянув длинный стон, и Стив вылизывает сочащуюся головку, и прямо сквозь штаны, одним движением выдаивает из себя оргазм. Он на мгновение слепнет, опав лбом Барнсу на живот, вытягивая на язык самые сладкие остатки, почти машинально, почти в отключке, легкими лакающими мазками. И Баки длит истомленный, вытопленный из груди выдох, слабо царапая Роджерса по плечу: — Иди сюда. И Стива втягивает этим зовом, как за шкирку, наверх, в тяжеленное объятье, в прохладный воздух. Баки трется щекой о стивов висок, о скулу — и влизывается в рот с перекушенным вздохом, замыкая шею Стива в мягкий крепкий обруч рук, ловит взгляд, поглаживает по спазмящей челюсти большим пальцем. Стив видит мелкие влажные блики под густой тенью его ресниц. — Успокоился? — тихо спрашивает Барнс, прижимаясь вплотную, безошибочно ощущая бедром мокрое пятно у Стива на штанах. — Душ? Роджерс мотает головой, спадая лбом в изгиб плеча Баки. — Потом, все потом. И с тобой. И сейчас — с тобой. Барнс размыкает руки с шеи Стива, гладит взмокший затылок, оставляя на виске еще один поцелуй. И шепчет: — Теперь спи. Я здесь. И я буду здесь.