Evolution is spelt with an R

Сириус просыпается от того, что кто-то ложится к нему в кровать. Он лениво улыбается и зевает, прежде чем притянуть к себе Ремуса и зарыться лицом в изгиб его шеи. Сильные руки обвивают его плечи, и Ремус фыркает ему в макушку. — М-м-м, — сонно тянет Сириус. — Доброе утро, любовь моя. Ремус усмехается, и Сириус закатывает глаза, но ничего не говорит. Он дурак, и ему плевать. Мышцы на животе Ремуса сокращаются, а сам он издает удивленный звук, когда Сириус медленно проводит пальцами по его талии. Он набрал в весе? Сириус открывает глаза и несколько раз моргает, не видя перед собой ничего, кроме его шеи. Он и пахнет по-другому, не так сильно, но все равно знакомо. И у него что, отросли волосы? — Блять, Джеймс! Джеймс смеется и пару раз бьется о подушку Сириуса головой. Сириус убирает от него руки и приподнимается на локтях, чтобы убедиться, что, да, он действительно не на базе, а в своей спальне у Поттеров. И да, он только что спросонья перепутал своего лучшего друга и возлюбленного и полез обниматься к Джеймсу. — А мне вот было интересно, как быстро ты поймешь, где ты, — выдавливает Джеймс, пододвигаясь к нему. — Нет, нет, не уходи! Мне понравилось! Сириус щипает его за бок, но все равно со вздохом кладет голову ему на плечо. Ну и придурок. — С каких пор тебе нравится обниматься? — устало спрашивает Сириус. Джеймс фыркает. — С тех самых, как моя девушка умотала Мерлин знает куда. О, бедный Джеймс. Сириус думает, каково бы ему было, если бы Ремус вдруг исчез на год сразу после того, как они начали встречаться. Он не понимает, как Джеймс вообще может ходить и постоянно улыбаться, а не прячется под одеялами, объедаясь тоннами мороженого. Сириус бы так и поступил. — Оу, я всего лишь замена? — ворчит Сириус. — Не-а, ты же знаешь, это другое, — говорит Джеймс, трепля его по плечу. — Но у меня и правда тактильный голод, так что давай просто сделаем вид, что этого сейчас не происходит, и ты мне просто расскажешь, что у тебя нового. Сириус сдается и устраивается поудобнее. С Джеймсом приятно обниматься — он широкий и крепкий, совсем не такой, как Ремус, который весь состоит из острых углов и длинных конечностей. — Особо ничего, — признается Сириус, отбивая пальцами бессвязный ритм на животе Джеймса. — Я сходил к Ремусу и отдал ему все, что купил. Джеймс шмыгает носом и кивает. — И как он это воспринял? — С ожидаемым уровнем возражений, разумеется, — отвечает Сириус, качая головой. — Разумеется, — соглашается Джеймс. — Но знаешь, что странно? Он так удивился, когда я отдал ему сладости. — Сириус поднимает руку — традиционный «что за нахуй?» жест — и Джеймс фыркает со смеху. — Типа, вот я купил ему дорогущую продвинутую одежду, которой он бы и не увидел, если бы не я, а его удивляют шоколадки? Джеймс пожимает одним плечом, чтобы не помешать лежащему на нем Сириусу. — Но одежда ведь для работы, — говорит он. — А сладости это личное. Ты запомнил о нем маленькую деталь и сделал что-то только для него. Это достаточно заботливо. Да, но это же просто шоколад. Сириус с секунду думает об этом, закусив губу. — Вообще, я еще трансфигурировал розу и подарил ему ее еще в нашу первую встречу. Реакция была такой же. Джеймс, будучи экспертом по отношениям (ну, по его мнению, как минимум), поднимает палец. — Бродяга, дело в мелочах! — важно говорит он, и Сириус фыркает, слыша его голос. — Ремус же говорил, что раньше никогда не встречался? Может, это для него неизведанная территория. Наслаждайся, так тебе еще легче ухаживать за ним. Наверное, он прав, но Сириус все равно слегка нервничает, что в этом плане он будет у Ремуса первым. Он, честно говоря, мог бы жить и без этого давления. Что если он проебется и разрушит все ожидания Ремуса? А Сириус точно проебется, еще ни разу не было такого, чтобы он не проебывался, это его судьба — скакать из одних катастрофичных отношений в другие. — А вы чем были заняты? — спрашивает Сириус, решив сменить тему. — Я вас вчера вообще не видел. — О! — восторженно вскрикивает Джеймс. — Мы с Питом искали квартиру в Лондоне. Сириус оживляется. — Черт, Сохатый, вот это скорость! И как оно? Джеймс не без гордости усмехается. — Возможно, я связался с родителями Лили, чтобы они рассказали мне все, что нужно знать, чтобы снять квартиру в магловском Лондоне. Но они в итоге просто пошли с нами. А это, на самом деле, хорошая идея, до которой Сириус сам навряд ли бы додумался. Попросить помощи у родителей маглорожденной? Отличный ход мыслей! — Ты гений среди Мародеров, и я должен отдать тебе дань уважения, убив в честь тебя ягненка на вершине скалы. Джеймс радостно смеется. — Вообще, это придумал Питер, но ладно, давай. Пролей кровь по земле! — Я знал, что есть в нем что-то гениальное, — с улыбкой бормочет Сириус. — И что, нашли что-нибудь? — Да, — говорит Джеймс. — Я вообще не разбираюсь в магловских районах, но мистер Эванс сказал, что это хорошее место. Маленький таунхаус, полностью обставленный, даже есть камин — думаю, можем подсоединить его к сети. Достаточно милое местечко, если тебе интересно. Сириус довольно кивает. Звучит мило. — Когда мы можем въехать? — На следующей неделе. Мистер Эванс разберется с бумажками за нас, так что все будет гладко. — Ты уже сказал родителям? — спрашивает Сириус и ухмыляется, когда Джеймс многострадальчески вздыхает. — Еще нет, но скажу сегодня. — Удачи, дружище, — сочувственно говорит Сириус, уже представляя ссору, которая последует за таким заявлением. Джеймс бормочет что-то себе под нос. — А ты почему, кстати, все еще здесь? — вдруг спрашивает он. — Разве тебе не нужно идти приглядывать за Ремусом? Сириус хмурится. — Ночью было полнолуние. Я не уверен, что он уже хочет встретиться со мной. — Друг мой. — Джеймс резко садится. — Ты же знаешь, как плохо проходят превращения? Что, если он ранен? По спине Сириус скатывается волна ледяного ужаса, и он подпрыгивает, хватая ртом воздух. — Блять. Нет, я об этом не думал, — взволнованно говорит он. — Блять, Джеймс! Что мне делать? Джеймс сталкивает его с кровати. — Я думал, вы все решили! — вскрикивает он. — Иди, Сириус, иди к нему! Сириус вылезает из постели, солнце высоко стоит в небе и светит прямо в окна. Блять, уже позднее утро. Почему Ремус ничего не сказал? Единственное, что он сказал, так это то, что Сириус ни при каких обстоятельствах не может прийти ночью. Но они не говорили о следующем утре. А Сириус и не додумался спросить. Он дважды касается амулета и спешит к шкафу за одеждой, даже не думая о том, что наденет. Джеймс следит за ним, все еще лежа в кровати, он в пижаме и волосы торчат во все стороны после сна. Ремус не отвечает. — Мне пойти с тобой? — спрашивает Джеймс, приподнимаясь. Сириус качает головой и бежит в ванную, хватая зубную щетку и почти что поскальзываясь на плитке. Ремус не отвечает. Он чистит зубы, одновременно пытаясь надеть носки, и ругается себе под нос. Ремус не отвечает. — Блять! — выплевывает Сириус, хватая палочку. — Похуй! Джейми, я маякну, если все будет хорошо. Кивок Джеймса — последнее, что видит Сириус, прежде чем аппарировать так резко, что он боится, что может расщепиться.

***

Когда Сириус оказывается в комнате Ремуса, ему в нос ударяет запах крови, пота и эвкалипта. Ремус лежит на кровати поверх одеяла, полностью голый, и его тело это смесь кровавых бинтов, серебряных шрамов и царапин. Сириус делает рваный вдох и падает на колени возле него, в глазах внезапно сухо и жжет. Он выглядит сломанным — бледный, как и простыни, на которых он лежит, впалые щеки, торчащие ключицы и тазовые косточки. Его руки и ноги наспех замотаны бинтами, из особо глубоких порезов сочится кровь. На груди виднеются следы когтей, красные и воспаленные, но не кровоточащие. Его глаза закрыты, но даже во сне его лицо искажено гримасой боли. — О, Ремус, пиздец, — шепчет Сириус, вытягивая над ним дрожащую палочку. Следы от когтей исчезают с помощью Эпискеи, но когда Сириус разрезает бинты на его бедре, то понимает, что рана слишком глубокая для такого заклинания, слишком рваная, чтобы ее зашить. Сириус стискивает зубы и вскрывает остальные бинты, кровь начинает медленно заливать кровать. Дрожащим голосом Сириус полу-шепчет, полу-напевает заклинание для Вульнеры Санентур. Он тренировался всю прошедшую неделю, и ему удается выполнить заклинание с первой попытки. Сириус облегченно следит за тем, как затягиваются раны. Закончив, Сириус резко выдыхает, опуская руку, и палочка выскальзывает из его потной ладони. Голова идет кругом — из-за заклинания или из-за адреналина в крови, Сириус не знает. Растеряв все силы, он роняет голову на край матраса, ссутуливаясь. Все в порядке. Ремус в порядке. Он будет в порядке. Сириус не знает, сколько времени прошло с его появления; все смазывается. Он даже не замечает, что Ремус проснулся, пока он не запускает ему пальцы в волосы. Сириус вздыхает, позволяя себе раствориться в нежном прикосновении, а потом мозг понимает, что происходит, и Сириус резко вскидывает голову. — Ремус, — выдыхает он и кладет руку ему на живот. — Ты как? Ремус больше не выглядит бледным, но глаза у него красные, а лицо такое впавшее, будто за день он потерял огромное количество веса. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Ремус и откашливается, чтобы прочистить горло. — Ты такой глупый, — шепчет Сириус. — Почему ты ничего не сказал мне о том, что все плохо? Ремус снова кашляет, чуть морщась, и пытается сесть, но Сириус, надавливая ему рукой на грудь, оставляет его на месте. Ремус настороженно смотрит на Сириуса, но слушается. — Пустяки, — говорит он и пожимает плечами. — Я привык. Не надо нагружать себя еще и этим. О, придурок. Сириус на секунду прикрывает глаза, пытаясь убедить себя в том, что злиться сейчас явно не самая лучшая затея, и качает головой. — Нет. Нет, нужно, — бормочет Сириус себе под нос. — Блять, Ремус, просто позволь мне быть рядом. — Зачем? — недоверчиво спрашивает Ремус. — Зачем? — повторяет Сириус, внезапно испытывая острую нужду швырнуть что-нибудь о стену. — Потому что я забочусь о тебе, вот зачем, идиот. На этот вопрос вообще нет другого ответа, но Ремус все равно выглядит удивленным. — Правда? — Конечно, — отвечает Сириус и поудобнее устраивается на холодном полу, потому что колени уже начинают болеть. — Ты бы поступил точно так же. — Правда? — спрашивает Ремус, потому что сегодня, как оказалось, день тупых вопросов. Сириус закатывает глаза и берет палочку, чтобы убрать кровь с матраса и простыни. — Да, — говорит он и кивает. — Так уже было, и еще будет. Ремус смотрит на него, не сводя взгляда, и по выражению его лица мало что можно понять. — Ты так всегда во всем уверен, — раздраженно говорит он. — Как ты можешь быть настолько уверенным? — Слушай, — говорит Сириус чуть резче, чем следовало бы, — есть миллион вещей, которые беспокоят меня и в которых я сомневаюсь. Но это, — он показывает рукой на себя и на Ремуса. — Это не одна из них. Сириус, разумеется, понятия не имеет, о чем говорит. Но он искренне верит в концепцию «играй роль, пока роль не станет тобой», и пока он не может быть до конца уверенным в том, что действительно знает Ремуса, нет смысла отрицать, что то, что он уже о нем знает, сводит его с ума. Он не прекращая думал об этом с того самого разговора с Джеймсом на заднем дворе — он даже не знает Ремуса настолько хорошо, чтобы испытывать к нему такие чувства. Чувства, которые ему совершенно в новинку. Но, честно говоря, разве можно знать кого-то полностью? Разве мы не показываем разным людям разные версии самих себя? Сириус, например, может сказать, что он знает Джеймса и Питера. Они были лучшими друзьями с самой первой встречи, когда им было одиннадцать, они семь лет жили в одной комнате и теперь будут жить в одном доме. Но даже они иногда удивляют Сириуса или ведут себя не так, как он ожидал. И они все равно его семья, и он сделает ради них что угодно. А с Ремусом… Конечно, не стоит ждать, что ты будешь знать кого-то всего после пары разговоров. Но может ли это как-то умалять тот факт, что тебя все равно тянет к этому человеку? Или что ты хочешь, чтобы у него все было хорошо? Идеалистическое поведение, при котором ты открываешься только тем людям, которых хорошо знаешь, ведет к одиночеству. Люди — не постоянная, они растут и развиваются, они меняют свое мнение, их характер обуславливается тем, через что они прошли, так когда же наступает этот момент, где ты можешь с уверенностью сказать, что точно знаешь, что это за человек? Это просто невозможно. Так что да, Сириус уверен, что Ремус ему не безразличен — человек, лежащий перед ним, именно в этой ситуации его жизни. Тот, который спас его от нападения Пожирателей просто потому, что мог, который умолял Сириуса помочь его семье, потому что он увидел возможность и не побоялся ее использовать, который отдает и отдает, удивляясь тому, что есть кто-то, готовый дать в ответ. Значит ли это, что так будет всегда и ничего не поменяется? Нет. Но если в какой-то момент Сириус узнает, что у Ремуса есть стороны, перевешивающие его положительные качества, или что у него есть цели и идеалы, с которыми Сириус не согласен, тогда он может пересмотреть свои чувства к нему. Какой смысл в том, чтобы заставлять себя ждать? — Мне правда хочется заглянуть тебе в голову, — говорит Ремус. — Ты так отличаешься от всех остальных. Иногда я верю в то, что выдумал тебя. Сириус наклоняет голову в любопытстве. — Это как? Ремус задумчиво отводит взгляд в сторону. — У тебя абсолютно нет чувства самосохранения. Ты такой доверчивый. Ты с головой прыгаешь в вещи, о которых ничего не знаешь, которые даже не касаются тебя. Ты смелый, самоуверенный и честный. Его взгляд возвращается к Сириусу, и в эту секунду он не выглядит на восемнадцать, он выглядит старым, как мир, изнуренным. Словно он видел вещи, которые сделали его слишком циничным. Наверное, так и было. — Ты, любовь моя, только что описал гриффиндорца, — с улыбкой говорит Сириус. — Так что спасибо. Польщен тем фактом, что я оправдал свой факультет. — Я даже не знал, что такие люди действительно существуют, — признается Ремус. Сириус закатывает глаза. — Я не рыцарь в сияющих доспехах. Во мне много всего, что не является хорошим. — А с чего ты взял, что я делаю тебе комплимент? — с ухмылкой спрашивает Ремус. — Потому что я самоуверенный засранец, — отвечает Сириус и смеется, когда Ремус качает головой и на его губах все еще играет улыбка. — Однажды это тебя убьет, — говорит он гораздо серьезнее. — Ты слишком легко доверяешь и слишком беспечно себя ведешь. Сириус пожимает плечами. — Мы все когда-нибудь умрем. Я лучше сделаю что-то правильное, чем проживу долгую жизнь труса. Для Сириуса это не то, с чем можно поспорить, но для Ремуса, кажется, это совершенно новая концепция. Сириус едва успевает подумать, какое влияние факультеты оказывают на учеников — их распределяют в соответствии с тем, кем они вырастут, или они растут под влиянием идеалов факультета, — как Ремус хватает его за запястье и притягивает к себе. — Иди сюда, — сдавленно говорит он. Сириус слегка сопротивляется, хотя всем очевидно, что даже в ослабленном состоянии Ремус куда сильнее Сириуса. — Ты уверен? Ты ранен и… — Замолчи, — перебивает его Ремус, — и поцелуй меня. Сириус подчиняется, потому что как может быть иначе? Он пытается устроиться возле Ремуса, чтобы не причинить ему еще больше боли, но Ремусу плевать и он просто укладывает Сириуса поверх себя, даже не задумываясь об этом. Ремус на вкус как кровь и исцеляющие зелья, но Сириуса едва ли это волнует. Поцелуй спешный, отчаянный, и живот Сириуса сжимается знакомым образом, как когда Ремус рядом. Но что-то отличается — в поцелуе, который слишком далек от целомудренного, едва ли есть какой-то сексуальный подтекст, и Сириус не знал, что так вообще бывает. Словно Ремус с его помощью пытается передать чувства, которые не может озвучить, словно губы Сириуса — единственное, что ему сейчас нужно, и ничего кроме них не имеет значения. Это раскраивает Сириуса; он почти на физическом уровне чувствует, как его грудь разрывает, а пальцы Ремуса сжимаются вокруг его трепещущего сердца. Ему кажется, что он падает, тонет, горит. Этого слишком много и едва ли достаточно. Сириус хочет посмеяться над самим собой, над этими философскими размышлениями о смысле отношений и ранней влюбленности. Потому что, о чем он, мать его, вообще думал? «Пересмотреть свои чувства»? Ну и херня. Как будто это было бы легко, как будто это не уничтожило бы его, как будто бы он смог прожить хотя бы день, зная, что у него больше не будет этого. Он думает о том, как смело сказал, что поступил бы правильно несмотря ни на что, и хочет разочарованно покачать головой, смотря на версию себя десятиминутной давности, как будто прошло десять лет. Потому что он бы умер за правое дело, но он так же совершил бы что-то ужасное ради Ремуса и дважды бы об этом не задумался. Это, объективно, должно пугать его. Он должен хотеть убежать и спрятаться от всего — от Ремуса, от себя, своих чувств, от магии, искрящей между ними. Он должен испытывать стыд от мысли, что он с легкостью готов отказаться от всего, во что верит. Но вместо этого он необъяснимо спокоен. Даже уверен. Словно последний кусочек пазла встал на место. Словно недостающая шестеренка наконец нашлась и целая машина пришла в действие. Словно он все это время был слепым, а теперь его глаза широко раскрыты. И он просто знает, каждой клеточкой своего тела, что он сделает все, что в его силах, чтобы Ремус был здоров и счастлив, что он будет следовать за ним, куда бы он ни пошел, что теперь в его жизни есть третий человек, за которого он без колебаний отдаст жизнь. Потому что какая может быть жизнь, если в ней нет Ремуса? — Ты плачешь, — шепчет Ремус, когда они отстраняются друг от друга, и проводит пальцами по щеке Сириуса. — В глаз что-то попало, — тут же отвечает Сириус. — Кажется, оборотень. Ремус улыбается и снова целует его, нежно и мягко, едва касаясь. Словно Сириус может сломаться, если на него как-то не так надавить, словно он — самое ценное, что только есть. И Сириусу приходится использовать каждую унцию самоконтроля, чтобы не выпалить все, что он чувствует. Потому что слова обжигают ему язык, оттягивают своим весом его сердце. И, по правде говоря, он бы так и сделал — в нем не осталось ни капли сомнений. Но реакцию Сириус предугадать не может — слишком высоки шансы, что он просто напугает Ремуса. Это не то, что ему нужно услышать прямо сейчас. Если уж на то пошло, то Сириус был бы полным эгоистом, если бы рассказал и сбросил этот вес со своих плеч. Он может подождать.

***

— Как ты себя чувствуешь? Ремус вздыхает ему в волосы. — Лучше, — признается он. — Спасибо. — Как думаешь, ты можешь встать? — Сириус заглядывает в лицо Ремусу, и его встречает мягкая улыбка. — Думаю, да, а что? — Руки Ремуса обхватывают Сириуса покрепче. — Хочешь сбежать? Сириус закусывает губу, потому что это мило. Никуда он не собирается сбегать. — Тебе нужно в душ и поесть. И словно в подтверждение важности планов Сириуса желудок Ремуса урчит, а сам он подавляет смешок. С небольшой помощью ему удается встать и дойти до ванной, морщась при виде себя в зеркале над раковиной. — Боже, я выгляжу просто ужасно, — бормочет он, решительно отворачиваясь от зеркала к Сириусу. — Мне нравится твоя футболка. Сириус удивленно моргает, бросая на себя взгляд. Он надел первое, что выпало из шкафа. Первым, что выпало из шкафа, была красно-желтая полосатая футболка, которую ему забавы ради подарил Питер — полоски рябили и закручивались с каждым движением, отчего у всех начинала болеть голова. Эта футболка подарила ему огромное количество отработок с МакГонагалл за то, что «отвлекаете класс, и вообще, мистер Блэк, где ваша форма?». — Спасибо, — говорит Сириус, демонстративно разглаживая ее. — Без нее ты мне нравишься еще больше, — с улыбкой исправляет себя Ремус. — Еще один платонический душ? — Не знаю, — саркастически отвечает Сириус, показывая на потрепанное тело Ремуса, — а ты в форме для не-платонического душа? — Я думал, что нет, в прошлый раз, а потом ты разделся, — говорит Ремус, задумчиво поджимая губы. Сириус ухмыляется и включает воду, чтобы она нагрелась, прежде чем прислонить Ремуса к раковине и поцеловать его. Его губы тут же приоткрываются, и он притягивает Сириуса ближе к себе за шею, второй рукой ведя по шее и животу. Сириус неохотно отстраняется от него и заходит в воду, протягивая руку Ремусу, который, будучи гордым идиотом, ее игнорирует. Несмотря на предыдущие комментарии, Ремус действительно фокусируется на том, чтобы, не без помощи Сириуса, привести себя в порядок — не потому что он не может справиться самостоятельно, а потому что Сириус не собирается отказываться от возможности дотронуться до него. Пропустив душ утром и чувствуя себя из-за этого грязно, Сириус тоже моется. Он заканчивает как раз вовремя, потому что Ремус целует его еще раз, горячее, чем до этого, и бесстыдно хватает его руками за задницу. — Как бы сильно ты не нравился мне голым и мокрым, — выдыхает Сириус, и Ремус усмехается, — я думаю, будет лучше, если мы пойдем куда-нибудь, где ты не сможешь поскользнуться и проломить себе голову. — Мудро, — сдается Ремус и выключает воду. — Веди. Они быстро вытираются, обмениваясь улыбками и поцелуями, и Сириус ведет Ремуса обратно в кровать. — Чего ты хочешь? — спрашивает Ремус, неуверенно присаживаясь на край кровати, и по какой-то необъяснимой причине он выглядит смущенным. Сириус укладывает его и устраивается у него между ног, медленно поглаживая внутреннюю сторону бедра. — Я хочу, чтобы ты расслабился, любовь моя, — говорит он, целуя Ремуса в колено. Ремус ложится, хоть и немного неохотно, и Сириус понимает, что это просто не в его природе позволять кому-то еще брать все в свои руки. Сириус рад, что ему он все равно разрешает. Он мягко проводит пальцами вдоль шрамов на ногах, заставляя Ремуса слегка вздрогнуть, а потом очерчивает языком самый свежий, который сам же и залечил утром. Кожа в этом месте тонкая и теплая, наверное, очень чувствительная, и Сириус думает не раздражать ее больше, чем есть. У Ремуса стоит с тех пор, как они вошли под душ, и от головки к животу тянется тонкая нить предэякулята, которую Сириус слизывает. Ремус удивленно шипит и выгибает спину. — О, Сириус, блять… — Он хватается за изголовье кровати обеими руками в попытке удержать себя на месте, и Сириус осторожно поглаживает его рукой по животу, глубже беря его в рот. Он не думает, что сможет взять его полностью, челюсть уже начинает болеть от напряжения, но Сириус помогает себе второй рукой у основания члена. После душа на вкус он почти никакой, и Сириус почти жалеет, что не отсосал ему раньше. Звуки, которые издает Ремус, сводят Сириуса с ума; так ему нравится гораздо больше. Он не спешит, впитывая каждый всхлип, каждый стон. Если бы Ремус себя не контролировал, то Сириус бы все равно не смог его удержать, так что Сириус даже не пытается взяться за его бедра, он и так чувствует, как они напрягаются, когда Ремус старается не двигаться. — Боже, Сириус, я не могу… Пожалуйста… Блять, пожалуйста… Сириус не знает, о чем он вообще просит, ему кажется, что Ремус полностью растворился в ощущениях. От груди к щекам ползет румянец, такой яркий, что Сириуса греет идея о том, что именно он может превратить такого спокойного и собранного Ремуса в бессвязное ничто. Ремус давится, хватая ртом воздух, а потом раздается треск изголовья, не выдержавшего железной хватки. Мысль о том, что Ремус только что сломал гребаную кровать, чуть не доводит до оргазма Сириуса, и он отчаянно стонет вокруг его члена. Он чувствует приближающийся оргазм Ремуса по тому, как его ноги сгибаются и скользят по простыням, по тому, как он беспомощно выгибается и как сокращаются его мышцы. Ремус кончает с тихим вскриком, подаваясь вперед так резко, что почти садится, и Сириус думает о том, что не хочет быть нигде, только здесь, в этом моменте, с губами вокруг члена Ремуса и самим Ремусом, произносящим его имя.