Omnibus Sapientia, Unicuique Excellentia

      Даже если теория множественных вселенных, или как там её, и верна, Сайондзи радикально не везёт ни в одной из них.       Он ведёт уроки. Проводит консультации. Приходит вовремя, хорошо питается, разрабатывает задания и участвует в написании предметной методички. Он курит и не пьёт: новые таблетки. Он курит, и курит, и курит, и если его пальцы до сих пор не начали пахнуть сигаретами, то это только из-за того, что он слишком привередлив и изначально брал те, которые тлеют вкусненько.       Жизнь бьёт ключом. В его случае — гаечным. По голове.       Научник пишет в вечер злополучной пятницы накануне золотой недели, когда он уже расслабился, принял ванну, налепил на свой светлый лик не менее светлую тканевую маску и улёгся пересматривать Унесённых ветром, потому что ему, вообще-то, тяжело: он только закончил перечитывать книгу, и отпускать её в этот раз почему-то невыносимо.       Научник пишет: добрый вечер, что там по черновику диссертации?       Научник лучше бы бил ключом по голове.       Всё планирование к чёрту, весь релакс насмарку. Оно вылетело из головы и наконец-то позволило ему вздохнуть полной грудью, и тут на тебе.       Сайондзи честно отвечает: работаю, скину к середине мая.       Сайондзи безбожно врёт. У него не хватит времени, чтобы даже две трети работы написать к этому моменту.       Так что он гасит фильм, отправляет маску в ведро, курит в окно под амбиент. Смотрит за стекло: там, в напротивной свечке, медленно гаснут прямоугольники окон. Сайондзи тушит сигарету о пепельницу — новую, красивую, под ракушку: подарок Ито, — и снимает ноутбук с зарядки.       А потом, утром субботы, он всё-таки получает ключом.       С гудящей головой он вытаскивает градусник изо рта: 37,5. Вот чёрт. Это всё открытое на ночь окно.       Ито привозит ему таблетки для рассасывания и рис с побегами бамбука, потому что Сайондзи попросил. Надолго он не остаётся: в машине ждет сын его нынешнего-вечного то ли ненаглядного друга, то ли закадычного недолюбовника. Сайондзи не собирается в этом разбираться: их дело. Он благодарит, просит написать, сколько с него, и провожает Ито.       Как, провожает. Ито сам уходит, пока он засыпает под его просьбы запереть дверь.       В воскресенье лучше не становится. В понедельник, вторник, среду, — синусит идёт по синусоиде, — зато ему пишет–       Кацура?       Глаза, опухшие, воспаленные, слезятся, он выкручивает яркость телефона на минимум: просыпаться после дневного-вечернего сна всё равно, что восставать из мёртвых.       Но да, ему действительно пишет Кацура. Спрашивает, нужно ли что-нибудь принести. Сайондзи сам не помнит, что ему отвечает, у него жутко ломит тело и грудная клетка обручами сжимает лёгкие. Самое смешное, ему нельзя противовоспалительные на его антидепрессантах: риск внутреннего кровотечения. Он делает несколько глотков уже остывшего чая и снова засыпает.       Он не просыпается от стука в дверь, что странно.       Точнее, это бы не было так странно, если бы вместо этого он не просыпается от шума в коридоре. Вот чёрт. Он что, так и не закрыл дверь с субботы?       Он реально так однажды получит ключом по голове. Заслуженно получит.       Но он слышит:       — Всё в порядке? — знакомым голосом. Вот чёрт, в этот раз без ключа.       Вот чёрт, а откуда у него вообще адрес Сайондзи?       Он пытается приподняться на кровати. Да, это должно было произойти: Кацура застанет его далеко не в прайме. Он слышит, как тот разувается в коридоре, и благодарит себя за то, что сейчас у него хотя бы не разбросаны вещи.       Пошёл ты к чёрту, Кацура Таро. Ты и твои неожиданные визиты.       Он не слушает внутреннего голоса. напоминающего, что Кацура, вообще-то, писал и спрашивал. Не слушает: он заглядывает в комнату, видит его и улыбается.       — Я тут, — он ойкает, когда видит, как Сайондзи корчится от его голоса в абсолютной тишине квартиры, и опускает громкость чуть ли не до шёпота, — извини, не подумал. Принёс тебе по мелочи, так, для настроения.       Он поднимает пакет, и ещё что-то: Сайондзи плохо видно, он со спины в засвете от коридорной лампы:       — Я оставлю на кухне и уйду, ненадолго заскочил. Точно ничего не надо? — его волосы подсвечиваются. В голову приходят католические сюжеты на стенах домов родителей друзей во Франции. Марсельские ночи, густые и терпкие, запах моря в воздухе, нагретые стены домов, шершавые наощупь, — так далеко и так близко.       Так далеко. Он сейчас здесь, в съёмной коробке премиум-класса в центре Токио.       Он — здесь. Лазурный берег — там. Он никогда не думал, что будет так сильно скучать.       Но он здесь. И здесь он не один. Так что он прокашливается, пытается звучать не так слабо, как того позволяют связки, и говорит:       — Ничего не надо.       Падает головой на подушку, и когда Кацура прикрывает дверь, то ли ему, то ли сам себе, вполголоса произносит: спасибо.       А потом наступает, — он тянется за эппл вотчами, — шесть утра четверга, и он неожиданно чувствует себя человеком. На пробу приподнимается: ничего не тянет, не ноет и не болит. Опускает-поднимает челюсть: никаких болевых выстрелов в мышцах и лимфоузлах.       Он встаёт, тянется. Ставит скончавшийся за дни без подзарядки телефон восстанавливаться, идёт в ванную. Ужасается тому, что видит в зеркале. Вспоминает депрессивные эпизоды, — …       Ладно, не вспоминает. Они на то и депрессивные эпизоды, что ты ничего не помнишь. Возможно, это к лучшему. Выглядит он, однако, так же неважно, как тогда.       Он разбирается с утренними процедурами, даже моет голову, и наконец идёт на кухню.       Замирает, ретируется в спальню. Берёт часы: четверг. Второе мая.       Возвращается на кухню. На него смотрит букетик ландышей. Он смотрит на часы. На часах всё ещё второе мая, Кацура был вчера, значит, первого, значит, — …       Но они же не во Франции. Как минимум. Как максимум, это ещё ничего не значит.       Как супермаксимум, он только проснулся, а уже очень устал.       Сайондзи заваривает кофе. Кацура, пошёл он в адские пеклища со своими ландышами, всё-таки умеет подкупать: Сайондзи готов простить любые оплошности, отпустить любые грехи человеку, принёсшему хороший бельгискйий шоколад.       Так что он принимает антидепрессанты, пьёт кофе с шоколадкой, всё-таки на свой страх и риск приоткрывает окно, чтобы покурить. Решает две страницы с судоку.       К моменту, когда он заканчивает процесс очеловечивания, телефон уже достаточно зарядился. Он пролистывает все непрочитанные сообщения: благодарит за пожелания поправляться от коллег в рабочем чате, недосматривает видео из караоке от Ито (то, что начинается с «Эту песню я посвящаю своему самому оторванному от реальности другу», нужно смотреть в определённом состоянии духа), и, наконец, набирается сил и открывает переписку с Кацурой.       Он говорит, что попробовал защелкнуть замок изнутри, а потом закрыть дверь, и что, возможно, это даже сработало, и заранее извиняется, если сломал ему замок.       А потом: я одолжил книгу, на кухне лежала, надеюсь, ты не против.       Сайондзи прокручивает в голове, что он читал в последние недели. Потом вспоминает, что у него есть дела поважнее, заказывает продукты и всё-таки возвращается к диссертации: с завтрашнего дня начинаются выходные, а это значит, ему нужно сделать невозможное за четверо суток.