Винт

      Пристыженные послы потупили взгляды под властным взором правителя: они из кожи вон лезли, чтобы угодить Генеральному секретарю, но мелкие ошибки все же случались. И Куромаку это бесило до пены у рта и скрипа зубов. Их загоняли до невозможности. Так, что времени иногда не хватало даже на то, чтобы поспать. Вечно уставшие и измотанные непосильным трудом, они все равно продолжали работать: за идею, за страну — а как иначе?       То, что случилось на дипломатическом съезде, было глупо. Так глупо, что даже страшно — до жгучей боли в груди и вспотевшего загривка: кто-то осмелился задать нелестный вопрос императору Пиковой империи по поводу внезапного исчезновения министра императорского двора, Вару, тем самым навеки укрепив дружественную связь с Куроградом…       — Кто? — коротко и сухо произнес Куромаку, закусывая в зубах измусоленную трубку.       В воздухе повис ядовитым облаком сигаретный дым. Такой ядреный, что у всех слезились глаза, но не у правителя.       Переминаясь с ноги на ногу, вперед вышел глава делегации Курон — молодой парень лет двадцати с горящими глазами и добрым сердцем. Заметив его самоотверженный поступок, коллеги вжали головы в плечи, не решаясь даже посмотреть в его сторону.       — Товарищ Куромаку, это моя вина. Исключительно моя.              — Твоя значит? — тихо переспросил Куромаку и неожиданно резко подлетел к послу. — твоя?!       Он схватил Курона за подбородок, встречаясь с блеском напуганных серьезных глаз, затем грубо оттолкнул его.       — Снимай портки, — прошипел правитель, отворачиваясь к окну.       — Что? — Курон замер, озадаченно наклонив голову.       От удивления послы, забыв о страхе, изумленно приоткрыли рты.       Им ведь всем показалось?       — Но ты ведь знаешь, что провинился? — глухой голос не выражал никаких эмоций, будто Куромаку вещал о совершенно будничных и само собой разумеющихся вещах.       — Да, товарищ Куромаку, но…       — Тогда снимай грёбаные портки!       — Зачем? — осмелился тихо спросить посол.       Он оглянулся в поисках поддержки, но встретился с тем же недоумением в широко распахнутых глазах сослуживцев.       Куромаку был как один оголенный нерв — кажется, что еще немного, и пространство вокруг него бы вспыхнуло, как яркое пламя горизонта событий.       — Ты не понимаешь слов?! — рявкнул правитель.       — Понимаю, но это же…       — Ты знаешь что такое измена родине? — прошипел Куромаку, понизив голос. — За нее положена максимальная мера наказания. Расстрел.       Курон тяжело сглотнул: грудь сдавило так, что ребра превратились в клетку, готовую раздавить бешено колотящееся сердце.       — Я понял.       Нервно потирая ткань брюк, посол действительно приспустил штаны, оставаясь в одном нижнем белье. Его щеки вспыхнули пунцовыми пятнами.       — Но я тебя пощажу. — продолжал Куромаку очень странным, пугающим тоном, уже вытряхнув остатки табака в стеклянную пепельницу. — Иди сюда!       — Что же вы делаете? — тихо спросил один из послов, пристыженно отводя взгляд.       — Показываю, что будет с предателями родины. — усмехнулся правитель. — Вы, все, смотрите сюда, иначе всех без суда и следствия сегодня же расстреляют на заднем дворе, как скот!       Надавливая на спину послу, Куромаку заставил парня лечь животом на обтянутый зеленым фетром стол. Курон невольно опустил взгляд, не в силах взглянуть на своих сослуживцев, но подчинился. Он дернулся, когда ладонь легла ему на бедро.       — Нет, так нельзя! — прохрипел он в бессмысленной попытке достучаться до чужого разума. И добавил, совсем теряясь от стыда. — Пожалуйста, не надо… Можно они хотя бы не будут смотреть?       — Всем стоять, — едко процедил Куромаку. — это научит вас в следующий раз думать не только о себе, но и о своих товарищах. Если вы, конечно, ими дорожите.       Он зло усмехнулся, и ткань на его узких брюках ощутимо натянулась.       Охваченные страхом и недоумением, послы оцепенели: каждый в тот миг ощущал себя жуком, которого заживо пригвоздили к доске булавкой. Смотреть в тот миг было выше их сил. Но они, клейменные ужасом, не могли оторваться от того, с каким садистским удовольствием, граничащим с безумием, правитель наматывал на кулак и тянул за длинные волосы Курона, а тот щурился, смежив веки, но не кричал, не возмущался, не смел больше вырваться.       Умирать никому не хочется.       Звякнула пряжка.       У Курона дрожали колени, когда белье осталось болтаться где-то в районе щиколоток. Одна ладонь держала его за загривок, вторая давила на живот, удерживая на месте так, что даже дышать было тяжело.       Есть ли тот, кого винить можно кроме себя?       На самом деле, это было больно. До срывающегося голоса. Курон втянул сквозь зубы воздух и весь сжался, когда почувствовал, как в него входила разгоряченная плоть. Стол жалобно скрипнул от того, что Куромаку навалился на парня.       Наверное, Курон мог бы дать отпор физически, да что толку?       Он мазнул затуманенным взором по сослуживцам.       Кто-то из послов тихо шипел проклятья, кто-то откровенно плакал, прикрывая рот рукой… Но ни у кого не было в глазах осуждения, только жгучая ненависть, направленная за его спину.       Изнасилование. По другому это и не назовешь.       — Но ведь есть законы… — осмелился возразить кто-то.       — Ты перечишь мне?! Заткнись! Или сию секунду встанешь на его место!       Грубые толчки заставляли Курона буквально повиснуть на крае стола, каждый раз ударяя бедренными костями о дерево и содрогаясь от отвращения. Стараясь унять дискомфорт, он откинул голову назад, на плечо правителю: это даже не на столько больно, насколько унизительно, когда посол почувствовал мокрый поцелуй в скулу. Правитель ведь это нарочно делал, чтобы поглумиться над беззащитным подданным.       С противным хлюпающим звуком Куромаку вышел из отверстия.       …еще немного и закончится.       Слезы застилали глаза, когда Курон одевал портки, ощущая, как сперма капала на ткань. Его сильно трясло, как от горячки. Вскоре между ног все стало мокрым.       Унижен и морально раздавлен, как жучок огромным могильным камнем.       Молодец, товарищ Куромаку.       — Что же вы делаете… — тихо прошептал один из послов.