Пшеничные облака

      Я приехал в Пуэбло за проклятыми свечами зажигания для проклятого Эстима Сузуки 2000 года выпуска. Ненавижу японские машины по одной причине: достать для них запчасти – тот ещё геморрой!       Всего какая-то сотня километров от Эхо, а здесь уже дышится легче. Может быть, Чейз был прав и здесь действительно лучше, чем дома? Дом. Я не могу всё так бросить и уехать, как сделал это он. Не думай о выдре, забудь о нём. Но... чёрт! Как же сложно выкинуть из головы того, кого ты так сильно любил, того, с кем вы столько прошли вместе. На моём мозгу словно набили татуху с его милым личиком и козьей бородкой. И мне пришлось выковыривать его из своих извилин, поэтому я такой тупой. Иначе, как объяснить мои глупые поступки. Отец был прав. Типа, напиваться до беспамятства, чтобы от твоей шерсти ещё неделю воняло блевотиной, которую не перебьёт даже запах машинного масла... Или накуриваться до одури в компании Карла, а потом дрочить с ним, жрать луковые кольца и рубиться всю ночь в тупые видеоигры... Сидеть на скамейке у края утёса, рыдать, как баба, и думать о том, что вот сейчас я спрыгну и всё закончится, и мои страдания прекратятся... Унизительно даже для такого, как я. Я жалок. Хватит.       Я вижу его лицо повсюду. Видел. Не ври хотя бы себе, Лео. Никто не услышит твои мысли. Ты представлял Чейза рядом с собой, он был как живой — вот он, перед тобой! Жёсткий мех, который становится мягким и тёплым, когда привыкнет рука; он позволял тебе легонько царапать его когтями под шерстью. Его вечно усталые, всегда извиняющиеся глаза. Его сгорбленная походка. Мне казалось, что когда-нибудь он попросит носить его на руках, потому что ему лень двигать ногами. А я бы носил... Порочный круг. Ну я же выкинул тебя из головы! Когда я представлял тебя рядом с собой, я не мог отличить правду от вымысла. Ты был моим сном наяву. Ты завтракал вместе со мной, сидя напротив. Улыбался своей печальной улыбкой, будто сейчас заплачешь, а я нёс какую-то ерунду, но ты слушал, иногда качал головой, когда глупости становились слишком большими, а твоя улыбка – ещё шире. Ты говорил мне такие ласковые слова, которые не говорил при жизни... То есть, когда ты был моим парнем. Ты, конечно, жив, живёшь где-то там своей жизнью. Может быть, ты даже счастлив. Может быть, у тебя даже появился ухажёр. Вот что останавливает меня сторожить тебя под окнами. Если я увижу тебя с другим... Случится плохое. Я сделаю плохо. Я могу – знаю себя.       Даже в такой дыре есть грёбанные свечи: ты звонил, узнавал, иначе бы ни за что не попёр сюда.       Старый магазинчик на заправке. Я толкнул дверь, с ненавистью хватаясь за облезшую медную ручку, которая уже раскалилась на утреннем солнце. Прозвенел колокольчик, привлекая внимание продавца. К тебе. Но ты бы не хотел, чтобы на тебя обращали внимание сейчас, правда? Ни продавцы, ни посетители – никто. Скажешь, что тебе нужно, положишь купюры в монетницу, – «сдачи не надо», – заберёшь товар и покатишь домой. Ты не хочешь ни с кем говорить. И мало кто хочет говорить с тобой – от одного взгляда на твою кислую рожу все вокруг воротят носы. Правильно делают. Ты противен сам себе.       Прилавок весь в истёртых, выцветших на солнце наклейках с полуотклеившимися уголками: гербы штатов – Аризона, штат Магнолия, Портленд – национальный флаг и прочая патриотическая чушь. Где-то в углу гудел холодильник с пивом. Наверное, завтракать чисто пивом несколько месяцев кряду было не самой хорошей затеей: у меня забурчал живот, едва я скосил взгляд на тёмно-зелёные, как илистое дно озера Эмма, бутылки. Я поскрёб когтистой лапой подбородок и сглотнул. Надо взять в дорогу чипсов, и больше ничего. Всё. Никакого алкоголя. На прилавке полно этого добра, бери первое, что попадётся под руку и не думай о бухле. Пачка начос захрустела в руке. Когда я поднял глаза, передо мной уже стоял продавец – тощий, как сушёная рыба, медведь, – деревенщина с длинной бородой и в кепке, которую обычно носят водители пикапов, живущие в трейлерах. Ты сам деревенщина, Лео, не зазнавайся. Говори, что тебе надо, и вали отсюда.       – Я заказывал у вас свечи для Сузуки Эстим. Звонил вчера, сказали, что уже завезли.       Медведь молчал и жевал что-то во рту. Он не смотрел на меня, а куда-то вглубь магазина. Наконец, он заговорил протяжным, немного мелодичным – как будто перебирали струны на гитаре – голосом, указывая пальцем туда, куда уставился взглядом:       – Забирай своего пацанчика и проваливайте отсюда. Я не привык звонить копам, когда ко мне заявляются воришки вроде вас двоих, я сразу стреляю.       Только что он упирался обеими руками на стойку, но сейчас его правая рука уже лезла под неё, – очевидно, за стволом.       У меня заколотилось в груди. Я отступил назад, замахав перед собой руками, нёс какую-то чушь, что не знаю никакого паренька и что приехал сюда один, но обернулся и увидел его – койота в зелёной клетчатой рубашке и джинсах. Койот стоял спиной рядом с полками с журналами, стоял неподвижно, и могло показаться, словно он услышал, что говорят о нём, и замер.       – Я вообще не знаю этого койота! Я первый раз в жизни его вижу! С чего… с чего вы вообще решили, что мы воры?       Я оправдался, как мог, но голова, затуманенная бессонницей, варила хреново. Медведь ухмыльнулся, вскидывая подбородок, и сказал как-то гордо:       – «Мы»? Ты ж вроде говоришь, что не знаешь его?       Тогда я понял, как облажался. Я заволновался, опустил голову, заскрипев зубами. Продавец, довольно улыбаясь, продолжил:       – Твой пацан стоит здесь уже долбанный час. Всё пялится на вентиляторы и ничего не берёт. Ждёт, пока я свалю в подсобку, чтобы стянуть что-нибудь. А ты караулишь в тачке на улице. Я в подсобку – койот набивает штаны добром, прыгает в твоё ведро, и вы сваливаете. Старая схема. Старая, как мир, как я сам. Но меня не проведёшь.       – У него есть право стоять здесь, сколько ему вздумается, – оправдывал я незнакомого койота, злясь на него, на себя и на то, что я влип в очередную передрягу. – Ты не думал, что он, может быть, выбирает, что купить?       – Долго что-то выбирает… – дёрнул ухом медведь, скорчив недовольную гримасу. – Нормальные покупатели столько не возятся.       – Неудивительно, что у тебя их нет, – процедил я, упираясь тяжёлым взглядом в продавца. – С таким обслуживанием к тебе даже дальнобойщики не заглянут за гондонами.       Страх прочистил мне мозги. Страх всегда давал мне хороший пинок под зад – это я понял ещё в Эхо. Против такого довода этому медведю нечего будет предложить. И я продолжил более уверенно, подходя ближе к койоту и выставляя раскрытую ладонь в сторону медведя, чтобы тот не вздумал вытащить из-под прилавка ствол:       – К тому же, откуда я бы узнал про заказанные свечи? Или скажешь, что мы продумали план ограбления твоей сраной захудалой лавочки?       Медведь закатил глаза, отошёл немного вбок и большим пальцем ткнул себе за плечо.       – У меня тут все заказы. Ты увидел первый попавшийся и выдал, типа, за свой, типа ты пришёл за ним. Много ума не надо.       Действительно, за спиной у медведя лежали на полках автомобильные фары, приёмники, зеркала заднего вида. Были даже свечи для Сузуки Эстима 2000 года выпуска, и моё имя выведено красным фломастером на сложенном уголком блокнотном листе: Лео Альварес. Я не заметил этого, когда зашёл в магазин. Моя проклятая отрешённость от мира меня же и погубила. Теперь я выглядел как дурак. Как дурак и как подозреваемый. И отчего-то – видимо, ища поддержки, – я посмотрел на койота: тот стоял неподвижно, слегка приоткрыв пасть и уставившись полным ужасом взглядом на уценённые вентиляторы. Я помахал ладонью перед его лицом и встревоженно спросил:       – Эй, с тобой всё в порядке? Ты меня слышишь?       Но койот не отвечал – он продолжал пялиться в одну точку, ничего не видя и не слыша вокруг. И даже когда я потряс его за плечи, он никак не отвечал. Я закричал продавцу, сам поразившись силе собственного голоса и той тревоге, что я вложил в крик:       – Ему нужна помощь!       – Ну и помоги ему! – заорал медведь, переваливаясь через прилавок с револьвером в кулаке. – Бери за руку своего парня и убирайтесь отсюда, гомики! И чтобы я вас больше не видел в своём магазине!       Честно сказать, в ту минуту я растерялся. Как сдвинуть того, кто не хочет двигаться по собственной воле? Кто не может двигаться. Обстановка накалялась, действовать нужно было быстро. А я нерасторопный, жирный ублюдок, который стал ещё жирнее и нерасторопнее за эти месяцы. Но я сильный. Да, я сильный! Я не придумал ничего лучше, как взять его на руки, как жених – невесту на свадьбе. Получилось не очень аккуратно: когда я поднял койота, я смахнул его ногами пару вентиляторов, и те с грохотом попадали на пол. Медведь выскочил из-за прилавка, я ринулся к выходу. Меня остановил лишь на мгновение возглас медведя:       – Брось начос!       Я забыл, что всё это время сжимал в ладони пачку острых начос, и чуть не сбежал с ней. Я бросил пачку на пол и выскочил из магазина, боясь выстрела в спину. Дверной колокольчик, слепящее глаза солнце. Не помню, как добежал до тачки, как открыл дверь, как усадил койота в пассажирское сидение, как сам оказался в фургоне. Упав грудью на руль, я перевёл дух, моё дыхание ошпаривало мне руки, шерсть колыхалась под ним. Так я провёл ещё несколько минут. Когда откинулся в кресле, перевёл взгляд на койота. Тот сидел, как кукла, и смотрел в никуда теми же остекленевшими, безумными глазами.       Я оглядел его. Нет, не так: я пялился на койота, и сейчас со стороны я, наверное, выглядел, как какой-то чудак. Мне было не столько любопытно, сколько необходимо осмотреть его: голова, грудь, живот, ноги – никаких ран или повреждений. Карманы пустые: ни кошелька, ни документов, лишь связка ключей. Мои руки гуляли по его худому тельцу, где мне вдумывалось, но я делал всё быстро. Я остановился взглядом на лице койота: перекошенное в ужасе, но приятное лицо. Невинное, как у ангелочка. Ангелочка, бегущего от самого дьявола… Нет, Лео, я, конечно, понимаю, что парни в беде – твой типаж, но давай ты не будешь западать на незнакомца, которому нужна реальная помощь.       «Надо привести его в чувство, – сказал я себе, отбросив все посторонние мысли. – Плеснуть водой в лицо или вроде того». Пошарил на заднем сидении – там не было ничего, кроме пустых алюминиевых банок, смятых моей крепкой рукой – на них я вымещал злость. Ты ничто иное, как сгусток злости и обиды – вот ты кто. Я задумчиво посмотрел на шоссе, по которому редко мчались автомобили, потом решительно вышел из фургона, хлопнул дверью и вернулся в магазин.       – Что ты ещё здесь забыл? Я сказал тебе проваливать отсюда! С первого раза не понятно? – огрызнулся медведь, уже собираясь снова выскочить из-за прилавка и вышвырнуть меня вон.       Я хлопнул кошельком по прилавку и, сделав серьёзное лицо, как у ковбоев из вестернов, сказал:       – Я хочу получить свой заказ. Лео Альварес.       Медведь фыркнул, оценивая меня брезгливым взглядом. Я швырнул ему купюры в монетницу.       – И минеральную воду. Самую лучшую, которая у вас есть.       – В холодильнике, – коротко ответил медведь, беря с полки свечи, за которыми я пришёл.       Не знаю, откуда у меня взялось столько наглости, но слова сами слетели у меня с языка:       – Сам принесёшь. В качестве извинений.       – У нас самообслуживание, – зарычал медведь, и у него дёрнулась его чёрная нижняя губа.       Я стоял и сверлил его взглядом. Наконец, продавец сдался и сам принёс мне минералку, ударив ей об прилавок. Теперь у него дрожала борода, он явно хотел выложить мне всё, что он обо мне думает, но что-то сдерживало его. Возможно, хотел поскорее от меня избавиться.       – Сдачи не надо.       Я взял ещё пачку начос, оставив уроду немного мелочи, и поспешил к койоту. Ничего не изменилось – он всё также сидел в оцепенении на пассажирском месте с тем же выражением лица. Я упал на водительское, бросил пачку на заднее и открыл минералку – крышка с усердием поддалась. «Дать ему попить? Нет, ещё захлебнётся, и тогда у меня в фургоне будет дохлый койот, а мне это не надо. И что делать? Типа, как в киношке, набрать в рот воды и выплюнуть на него? Не, я бы врагу не пожелал, чтобы кто-то прикасался к тому, что побывало у меня во рту…»       И тогда я стал лить ему воду на макушку прямо из бутылки, как будто поливал грёбанный кактус. Но я не рассчитал одного: струя стекала ему на штаны, прямо на его… промежность! Я разволновался и коснулся его там рукой, после чего дико засмущался от нелепости происходящего и потянулся к бардачку за салфетками (уж салфетки были всегда со мной – чистые среди скомканных, похожих на снежки, и грязных; в чём они были – лучше никому не знать). Я схватил сразу несколько и принялся вытирать ему штаны. Надо ли говорить, что именно за этим занятием койот меня и застал.       Первое, что он увидел, когда зашевелил глазами и глубоко вздохнул, что он в фургоне, а какой-то волк старательно натирает ему кремового цвета лапой промежность, пыхтя. Я в ту же секунду отдёрнул руку и выпрямился в кресле, неловко косясь на койота.       – Я нашёл тебя в магазине. Ты был, типа, в оцепенении, я отнёс тебя в свой фургон, плеснул на тебя воду и случайно пролил на штаны. Я не домогался, если что… Тебе лучше?       Я попытался улыбнуться, кривя рот. Примерно минуту койот ничего не говорил. А потом он зарыдал, уронив голову, громко всхлипывая и закрывая ладонями лицо. И теперь настало время цепенеть мне: что делать? Как к нему подступить, что сказать?       – Я не извращенец какой-то, не подумай, ты можешь идти, я не держу тебя… Слушай, там в магазине продавец свидетель, он может подтвердить, что ничего такого не было, я говорю правду! Вот, – я открыл дверь с его стороны в подтверждение своим словам. Но койот не спешил уходить. И то, что случилось дальше, до сих пор не укладывается в моей голове: он набросился на меня, заключив меня в крепкие объятия, – слишком крепкие для его хрупкого телосложения, – и я слышал, как он шмыгает носом рядом с моим ухом, а его подбородок давит мне на плечо. Я неуверенно похлопал его по спине, пытаясь утешить, и протянул салфетку, чтобы он вытер слёзы, но салфетка оказалась мокрой и неприглядной, и мне пришлось незаметно убрать её в сторону.       – Мне плохо… – пробивались через нестихающие всхлипы слова койота. – У ме-меня состояние…       – Состояние? – я несколько отстранился, пытаясь заглянуть в его глаза, но он ещё сильнее прижался ко мне, жалостливо поскуливал и невольно щипал меня за спину, задирая мне рубашку и собирая её в кулачки. – Ты чем-то болеешь? Ты откуда? Как тебя зовут?       – Кэмерон, – только и сумел выдавить из себя койот.