джинсы, кеды, рок-н-ролл

Захар, справедливости ради, начинает носить сашину одежду вообще с незапамятных времён. Захар, вообще-то, носил сашину одежду ещё тогда, когда они были крошечными пиздюками; и даже в тот унизительный период, когда он был почти на полголовы выше. Саша смутно помнит детские фото – одна и та же футболка на них мелькает едва ли не с периодичностью один к одному. Только вот когда Саша это замечает – выделяет, обращает внимание, в конце концов, – его чувства уже далеки от дружеских так же, как Ян от красного диплома. Он просто смотрит на Захара в его собственной чёрной, вытертой мягкой толстовке и может думать только о том, что на чужой коже сейчас смешиваются его запах и запах Захара. Ему хочется подойти ближе, уткнуться в загривок носом и собрать губами эту дикую, ненормальную смесь – но какое он, блядь, вообще имеет на это право. – Ему идёт, – Полина стоит, как обычно, у него за левым плечом и улыбается где-то на тоненькой грани с оскалом, – где-то я такую уже видела, не знаешь где? Она потягивается, прогибаясь в пояснице, как большая, хищная и опасная кошка, и Саша морщится – больше по привычке, чем всерьёз. – Наверное, в магазине, – со злобной любезностью отвечает он, глядя на неё краем глаза. Полина ухмыляется так паскудно, что, возможно, может посоревноваться даже с ним самим. – Ну-ну, – хмыкает она и уходит куда-то в сторону, тут же начиная что-то яростно затирать Феде. Саша сжимает губы так, что становится больно. Он думает, что Полина наверняка догадывается о том, что он к своему младшему брату питает вообще не те чувства, которые люди по идее должны питать к хоть сколько-нибудь близким родственникам. Он думает, что Полина наверняка не осуждает – Полина вообще очень редко кого-то осуждает всерьёз. Правда в том, что Захара не любить – невозможно. Саша видит, как к нему, как к солнцу, тянутся все окружающие; что там, Саша видел, как рядом с ним расцвёл его почти сдохший фикус. Саша сам себя иногда ощущает этим фикусом, оживающим только с ним. Пожалуй, это всё вряд ли можно назвать хотя бы немного здоровым, но эта мысль давно перестала помогать удерживать себя на границе братской привязанности. Захар вдруг поднимает глаза от конспекта и замечает его. Хмурится, будто неуверенный, что ему можно; но всё же неуверенно улыбается и машет ему рукой. Саша криво улыбается в ответ, кивает ему и уходит. Образ Захара в его толстовке, которую он так и не смог найти после того, как Захар бросил медицинский, разругался со всей семьёй и съехал с сашиной квартиры, впрочем, отпечатывается на сетчатке так ясно и чётко, что забыть его нет теперь ни единого шанса. Саша стискивает зубы и сжимает в карманах халата кулаки. Хочется сдохнуть. Или поцеловать Захара прямо здесь, прямо перед всеми, прямо в растянутые в этой неловкой гримасе губы. Или, возможно, всё сразу.