Вальс уходящего лета

      Перспективу провести лето поместье Харгроувов Айден воспринял без восторга.       Он предпочёл бы остаться в столице, но император заявил, что расследование смерти Конрада вышло на последнюю стадию, и это может быть опасно для принцев. Айден понимал, что отец попросту волнуется, смерть старшего сына и так сала серьёзным потрясением. Роуэн отправился к своему другу Кристиану, а вот Айдену отец «настоятельно рекомендовал» поместье генерала Харгроува. Скорее всего, потому что близко к столице и генералу отец доверял.       - Вряд ли до конца лета, - сказал император. - Через месяц-другой вернёшься, а пока насладись загородной жизнью. И ты же учишься вместе с сыном генерала?       Николаса Харгроува Айден правда видел во время обучения. Они едва ли перекинулись парой слов, и сферы их интересов разошлись. Николас славился дерзким поведением, любовью к музыке и слабым здоровьем. Из-за него он после Хрустального бала покинул Академию и вернулся в родное поместье.       Айден стоял около экипажа и с кислым видом смотрел на шикарный дом и слуг, которые проворно занимались его вещами. Виды вокруг казались привлекательными, но мысль провести тут месяц или два вызывала уныние. Что ж, вроде бы у Харгроувов прекрасная библиотека. Значит, он найдёт, чем заняться.       Принца встретил дворецкий и домоправительница. Она предложила показать комнату, но Айден покачал головой – он услышал музыку, доносившуюся из гостиной. Изящные фортепианные переливы, быстрые, красивые, но в них сквозила непонятная тоска. Они напоминали вальс, и это удивляло Айдена, он не слышал, чтобы вальсы играли не на балах. Да и зачем?       Но что-то в этой мелодии было. Что-то от неизбывной боли кружащихся осенних листьев, неизбежно умирающих. Будто бы пройдя круг по залу, мелодия изменилась, стала глубже, сочнее – и вместе с тем печальнее.       Когда Айден тихонько подошёл, не желая мешать, мелодия пошла на третий круг. В фортепианных переливах билось столько тоски, что она буквально сдавила сердце Айдена, хотя он никогда не был склонен к музыке. Он её попросту не понимал, предпочитая литературу – поэзию, на худой конец.       Но здесь пронимало даже его. Тем более, на третьем изменении мелодии в неё вплёлся колокол. Замерев на пороге гостиной Айден не понял, откуда он взялся, пока не осознал, что это колокол в деревне, призывал крестьян с полей. Музыкант точно знал, когда он будет бить, и подгадал свою музыку под него.       Войдя в гостиную, прерывать музыканта Айден не решился. Он уже понял, что это и есть Николас Харгроув, хотя за фортепиано видел его со спины: худой, со встрёпанными светлыми волосами, он полностью отдавался игре. Которая будто пошла на убыль. Вальс сменился поклоном, последними переливами нот, под которые невозможно танцевать, можно только умереть от сдавившей сердце печали.       Руки Николаса бессильно опустились, как будто вместе с музыкой немного умер и он сам. Деревенский колокол затих, слышно было только стук напольных часов, притаившихся между стеллажами.       – Подслушивал? – миролюбиво спросил Николас, не поворачиваясь. – Думал, ты приедешь позже.       – Экипаж быстро добрался.       Наконец-то Николас обернулся, и Айден удивился, насколько болезненным он выглядит. Впалые щёки были бледными, фигура неестественно худой, но во взгляде вместе с усталостью плескалось любопытство и обременять себя церемониями Николас не собирался.       Что ж, в конце концов, они не на приёме во дворце да и по Академии хоть немного знакомы. И жить ему здесь ещё месяц или два, так что Айдена устраивали правила игры «без церемоний».       – Очень красивая мелодия, – сказал Айден. – И талантливое исполнение.       Насколько он мог судить, играл Николас действительно хорошо. Уголки губ того дёрнулись в подобии улыбки, и он заметил:       – Я её написал.       – Что?       – Мелодию. Это вальс, и я его написал. Моё любимое творение. Но хорошо идёт именно с колоколом, поэтому я люблю играть его вечером. Когда никто не слышит.       – Почему? – удивился Айден. – Тебе не нужны слушатели?       Николас небрежно отмахнулся, но тему развивать не торопился, и Айден искренне удивился. Зачем писать и исполнять мелодии так виртуозно, если их никто не услышит?       Неожиданно Николас закашлялся. Он буквально сложился пополам на стуле, спрятав нижнюю часть лица в ладонях. Пошарил по карманам и нашёл платок. Кашель звучал всепоглощающим, удушливым, отнимающим всё дыхание. Айден никогда такого не слышал и растерялся, не понимая, то ли ему как-то помочь Николасу, то ли позвать слуг.       Тот не ожидал ни того, ни другого. Когда приступ кашля стих, Николас отнял платок от лица и с трудом выпрямился.       – Ужин будет через два часа. Мой отец поприветствует как полагается. А теперь простите, ваше высочество, мне нужно идти.       Он поднялся на ноги, и в дверях гостиной уже стоял слуга, который помог своему господину подняться по лестнице. Рядом с Айденом возникла домоправительница, чтобы проводить до комнаты.       – Часто такое? – спросил Айден.       Он сам не понимал, хочет узнать о музыке или о приступах кашля. Домоправительница коротко ответила:       – Часто.       Тоже не поясняя.       А может, имея в виду и то, и другое.              Ужин прошёл без Николаса. Генерал Харгроув действительно приветствовал Айдена по всем правилам – и формально извинился за сына, которому здоровье часто не позволяло спускаться вечером.       Айден думал, тот устал и спит, но позже, проходя по коридору мимо одной из комнат, увидел там свет. Может, у Николаса и не было сил спуститься к ужину, но и спать он не торопился.       Посчитав, что заявляться стало бы верхом неучтивости, Айден тихонько пошёл к себе.       Его намерение сидеть в библиотеке на следующий день вполне могло начать осуществляться. В поместье Харгроувов действительно оказалась шикарная коллекция книг, полная редких изданий и просто любимых вещей Айдена. Когда же он прошёлся пальцами по корешкам тех, которые ещё не прочитал, то хотел, но не смог сдержать восторг.       За завтраком он оказался в одиночестве. На вопрос об остальных обитателях дома слуга ответил, что Харгроувы никогда не завтракают. Генерал обычно занят делами, Николас предпочитал гулять.       Значит, никто не станет докучать Айдену компанией. Наверняка Харгроувы не хуже него понимали, что Айдена попросту удалили от дворца. Для генерала самого факта, что наследник империи гостит в его доме, уже достаточно, чтобы вознести до небес положение при дворе. Николасу, похоже, плевать.       Это было даже немного обидно. В глубине души Айден это понимал и признавал, что перспектива провести в одиночестве ближайший месяц его не воодушевляла. Если Николасу его компания не интересна, пусть озвучит это сам.       Поэтому, взяв книгу, Айден отправился прогуляться по территории поместья. В одну сторону располагалась деревня, довольна близко, но идти не хотелось да и вряд ли сын Харгроува пойдёт туда гулять. Поэтому Айден выбрал тропинку, которая начиналась сразу за садом и вела к небольшому лесочку. Там текла небольшая речка, если разбежаться, можно даже перепрыгнуть на другой берег. Заниматься таким, конечно, ниже достоинства принца, поэтому с книгой подмышкой Айден отправился вдоль берега, чтобы поискать мост на ту сторону.       Нашёл он Николаса.       Тот сидел на земле, прислонившись спиной к поваленному дереву. В штанах и одной рубахе, лихо расстёгнутой у ворота. На коленях у него лежали листы бумаги, на которых он что-то черкал. Подойдя поближе, Айден понял, что это ноты.       – Ты постоянно занят музыкой? – поинтересовался Айден.       – А ты постоянно занят допросами?       От такого обращения Айден даже опешил. Никто не говорил подобным образом с наследным принцем. Но в чём-то это даже было... уютно. Почти как в храме, когда положение не имело значения, и все служки вроде как формально равны. Николас не пытался обидеть, его голос звучал дружелюбно, но ни малейшего пиетета к принцу он не испытывал.       – Ты знаешь, это грубо, – напрямую заявил Айден и уселся на дерево.       Николас пожал плечами:       – Это ты явился в мой дом. Я, знаешь ли, привык жить один.       – Я тоже.       В Академии Айден мог выбрать соседа по комнате, генерал Харгроув как раз настоятельно предлагал своего сына. Но в итоге Айден отказался и предпочёл одиночество, как в храмовой келье. Он думал, это верное решение. Оно позволило ему неторопливо вникать в студенческую жизнь, посвятить всего себя учёбе и выяснению деталей гибели Конрада. В первом он преуспел, став одним из лучших учеников в конце года. Во втором докопался до некого тайного общства, в котором состоял брат, но ниточки вели за стены Академии. Сейчас этим занимался отец.       – Извини, – внезапно вздохнул Николас. – Я последние полгода торчу тут один и совершенно растерял манеры.       – Готов поспорить, они у тебя никогда не были идеальными.       Николас вроде как изумился, а потом негромко рассмеялся.       – Ты прав. Я знаю, как следует себя вести, но Бездна, как же это скучно!       Смех сменился кашлем, но тот быстро затих, и Айден деликатно не стал спрашивать о здоровье. Будь это чем-то простым, Николас бы не уехал в поместье. Домой отправляли только если ты иссыхал, но у Николаса никаких вспышек дикой магии не было. У него не было постоянной связки, но с магией он вроде как управлялся неплохо.       На его лице отразилась боль, рука метнулась к груди, но спустя пару мгновений Николас перевёл дыхание.       – Ты обучался дома? – аккуратно спросил Айден.       – Я забросил учёбу.       Что изумило Айдена. А как же дальнейше обучение? Ещё же последний год в Академии. Как Николас собрался туда возвращаться?       – То есть отец, конечно, нанял учителей, – закатил глаза Николас. – Мне приходилось хоть как-то учиться. Но всё это бессмысленно, а интересует меня другое.       Он поднял листы, показывая Айдену, и тот покачал головой:       – Я ничего не понимаю в музыке.       – Тут ничего сложного. Но на бумаге всё плоско... настоящая красота начинается, когда льётся музыка.       – Я бы послушал ещё.       – Обычно я играю после обеда. А пока... расскажи мне о сплетнях в Академии!       – Сплетнях?       – Ну да. Меня полгода там не было, я страшно изголодался по подробностям. Лидия нашла себе нового ухажёра? Милтон научился, наконец, фехтовать? Как прошли выпускные зачарования Саттона?       Айден улыбнулся:       – Могу рассказать обо всём, кроме последнего. Как принц с магией теней я получил особое освобождение от занятий Саттона.       – Невелика потеря. Хочу знать об остальном!       На самом деле, рассказать Айден мог не то чтобы много. В Академии он жил и учился уединённо. Особенно когда студенты осмелели и стали наперебой пытаться заручиться дружбой наследного принца. Они так старались ему понравиться или рассказать, какие у них замечательные семьи, что Айден от них уставал и подавляющее большинство вечером провёл в своей комнате с книгой. Или с Роуэном.       Тем не менее кое-что рассказать он мог, а Николас оказался благодарным слушателем, который то и дело вставлял едкие комментарии, но никогда они не звучали по-настоящему злобно.       На обед двинулись медленно, Николас останавливался несколько раз, чтобы откашляться, но темп не сбавлял. Когда подошли к дому, Айден чувствовал себя бодрым, прогулка пошла на пользу, а вот Николас явно устал. Но пообещал, что после обеда точно сыграет.       До этого разошлись на несколько часов отдыха. На обеде снова не было генерала, и Николас нарочито небрежно сказал, что это нормально.       – Он обычно в столицу уезжает, возвращается только на выходные. Пока ты здесь, наверняка будет с тобой ужинать, но в остальное время он работает.       – Так ты что, был здесь совсем один? – поразился Айден. Это походило на какое-то извращённое заточение.       – У меня была музыка.       Когда слуги убрали после обеда, Николас сел за фортепиано, и его пальцы коснулись клавиш. В этом было что-то волшебное, в весёлых переливах звуках и в тягучих, неторопливых мелодиях, где неизменно присутствовали меланхолия и сумрак. В разговоре Николас был язвительным, дерзким, но музыка обнажала то, что пряталось в глубине души, потаённые бездны неизбывной грусти и клубящийся дым печали.       Он играл долго, потом начал то и дело кашлять, сдерживая приступ, но тот, конечно, нагнал. Неловко ударив по клавишам на середине очередной сонаты, Николас резко закашлялся. Он вытащил из кармана платок, приложил его к губам и тут же зазвонил в колокольчик, призывая слугу. Николас так и не переставал мучительно, надрывно кашлять в платок, когда явился слуга и помог ему уйти.       Айден чувствовал себя неловко. Поднявшись, подошёл к фортепиано: по клавишам расползались уродливые капли крови. Тут же проворные служанки их вытерли, Айден остался в одиночестве в гостиной.       Он почитал какое-то время, но Николас не возвращался. Потом монотонно забил колокол в деревне, но сегодня его звучание не вплеталось в изящный вальс. Решившись, Айден отложил книгу и поднялся в комнату Николаса. Постучал.       Внутри царил творческий хаос. Повсюду в беспорядке валялись нотные листы, как будто Николас сочинял музыку, но не придавал ей должного значения. Жаждал успеть как можно больше, но закончив очередное творение, попросту отбрасывал лист и принимался за следующее.       Сам Николас сидел на кровати, и его хрупкая фигурка утопала в ворохе одеял. Он сцепил руки и казался смущённым, смотря на них, а не на Айдена.       – Ну, ты должен был увидеть меня и таким, – пробормотал он.       Слабым. Больным. Николас не озвучил этого, но слова так и повисли в воздухе. Но Николас снова вскинул голову, и на бледном лице его глаза сверкали решительно.       – Не бойся, это не заразно. Меня осматривали лучшие столичные лекари, все это подтвердят.       Уж конечно, принца не отправили бы в поместье заразного больного. Император, а вслед за ним и Айден прекрасно знали, что это чахотка. Айдену ничего не грозило. Отец был в курсе, что он предпочитал одиночество, может, отчасти поэтому выбор тоже пал на поместье Харгроувов. Николас не из тех, кто будет докучать компанией. Он физически не сможет. Он к ужину-то спуститься не в силах.       Бережно собрав листы на кресле, Айден положил их на стол и заметил:       – Тебе стоит навести порядок.       Николас следил за ним взглядом и молчал. Усевшись в освободившеесе кресло, Айден заметил:       – Мы можем продолжить разговор, начатый у реки.       Несколько секунд Николас не отрывал от него внимательного взгляда. Немного даже стало неуютно, Николас как будто легко проникал под броню одежды, сквозь кожу и плоть, докапываясь до бьющегося сердца и видя истинную суть Айдена.       А потом внезапно улыбнулся:       – Хорошо, Айден.       И они продолжили беседовать. А когда слуга постучал и уточнил, спуститься ли Айден к генералу Харгроуву на ужин, Айден решительно заявил, что нет. И приказал принести наверх не только ужин Николаса, но и свой собственный.              Позже Айден понял, что в первый день Николас изображал такую бодрость исключительно для него. То ли хотел казаться здоровым для Айдена, не показывая слабости, то ли для себя самого. Но это всё равно закончилось приступом кашля.       На самом деле, Николас обычно либо гулял и сочинял музыку у реки, либо оставался в доме и играл. Раньше правда делал и то, и другое, но теперь это было ему не по силам. Ужинать он не спускался уже никогда.       Айден составлял ему компанию. Позже, когда Николас спал, уходил в библиотеку. А вот вальс перед ужином Николас всегда старался исполнять. Признался, что ему попросту нравится, как звучит в этой мелодии колокол.       У Николаса было собственное мнение обо всём на свете. Если он соглашался с Айденом, то потому что так считал, а не из-за статуса принца. Если думал, тот не прав, откровенно об этом заявлял. Хотя споры Николас не любил – ему нравились дискуссии. Когда оба буквально захлёбывались словами, обсуждая какую-нибудь философскую концепцию или находку времён Кальтонской империи, о которой всего несколько абзацев в книге.       Много раз вместо реки Николас вёл Айдена на кладбище: позже, когда удостоверился, что Айдена не пугает его слабость. Потому что до кладбища идти было дальше, и на обратном пути у Николаса часто заканчивались силы. Он быстро уставал, а с усталостью приходили и особо сильные приступы кашля, когда платок целиком пропитывался кровью. Приходилось опираться на Айдена, и тот помогал Николасу добраться до дома.       Зато на кладбище было спокойно.       Они обычно устраивались под раскидистым дубом. Николас рассказывал, как в детстве любил сюда сбегать. Мальчик устраивался здесь с книгой и читал.       Он показал Айдену могилу матери, которая умерла при его рождении. Говорили, леди Харгроув тоже была очень музыкальна, хотя обучали Николаса многочисленные учителя.       – Отец поощрял музыку, – признал Николас.       Он мало говорил об отце, но Айден успел увидеть в доме достаточно, чтобы понять, что генерал Харгроув предпочитал, чтобы Николас учился музыке, а не лез к нему – или к мальчишкам в деревню. Это же неподобающе!       Что ж, желание исполнилось. Из-за болезни Николас давно перестал ходить в деревню.       Айден предложил однажды. Они ведь могут доехать на телеге. Да и Айден поможет, если что, деревня не дальше кладбища. Николас отказался наотрез.       – Я бегал там и веселился, а сейчас что? Это напоминание, каким я стал. Не хочу.       Генерала Харгроува они почти не видели. Он часто уезжал в столицу по делам либо работал из кабинета. К Николасу раз в два дня приходил доктор, слуги тоже были внимательны, но отца Николас не видел почти никогда. Как он вскользь упомянул, они и не были близки.       – А сейчас он просто ждёт, когда я умру. Но и в этом я не оправдываю ожиданий!       Айден отправил несколько писем в конце первого месяца пребывания в имении Харгроувов. Первым пришёл ответ от доктора Чарльза Линдгрена. Он считался одни из лучших в столице и на вопрос принца заявил, что лично осматривал Николаса Харгроува зимой. Тогда в поместье побывало много докторов, и Линдгрен подтвердил их диагноз: чахотка. Безусловно, были выписаны лекарства, но лечению болезнь уже не поддавалась. Доктора считали, что Николас вообще не доживёт до лета.       Он оказался куда более живучим.       Хотя каждый день глотал выписанные докторами пилюли, пил какие-то отвары – и растворял в воде капли опиума. Он никогда не показывал Айдену, что ему больно, но тот прочувствовал сам.       Потому что они решили поколдовать в связке.       Николас был настроен скептически. В Академии парная работа всегда у него проседала. Айден тоже не умел работать в связке. Но за прошлый год его собственная магия подуспокоилась, он неплохо ею владел и настоятельно предлагал попробовать. Он и сам толком не понимал, зачем. Обезболивающие артефакты у Николаса были, но помогали они плохо, поэтому и пришлось пересесть на опиум.       Но Айден постоянно говорил, что им нужно попробовать. В итоге Николас сдался.       Они смешали магию в комнате Николаса вечером. И пока Айден не поднял тени, он чувствовал застарелую кровь, как будто сила Николаса отражала его болезнь, которая каждый день оборачивалась появляющимися на губах алыми цветами.       Они зачаровали артефакт обезболивающими чарами, и это удивительным образом оказало целительный эффект на Николаса. Он не сложился в приступе кашля, ему дышалось даже легче, чем раньше, а всю ночь он проспал без сонного зелья.       Они стали смешивать магию даже без зачарования, быстро поняв, что у них выходит идеальная связка. Тогда Айден и прочувствовал эмоции Николаса – ему почти постоянно было больно, опиум уже не действовал так хорошо. Грудь сдавливало, приступы кашля мучительно раздирали горло. Но любовь Николаса к музыке не гасла. Он мыслил мелодиями, воплощал себя в них. И правда не жаждал публики или признания. Он хотел выразить себя и понимал, что никогда не успеет сыграть для какой-то публики, кроме слуг и молчаливых комнат.       – Но теперь появился ты.       Он играл для Айдена, особенно когда после связок ему стало легче дышать, а приступы кашля ослабли. Его тонкие пальцы порхали над клавишами, он рассказывал о каких-то гаммах, и Айден не понимал ни слова, но ему нравилось слушать и ощущать по связи безумную увлечённость Николаса, его страсть.       – Жаль, что мы встретились только сейчас, – как-то сказал Николас. – Как думаешь, что бы было? Если бы я стал твоим соседом, когда ты приехал в Академию. Если бы я не заболел.       Второе письмо было от известного столичного композитора, которому Айден втайне послал несколько сочинений Николаса. Тот поразился свежести и оригинальному стилю. «Лихо нарушает принятые каноны, но именно благодаря этому звучит дерзко и ярко». Он изъявил желание познакомиться с автором и даже исполнить в театре несколько вещей.       – Нет, – наотрез отказался Николас.       – Но почему? – поразился Айден.       – Ты не понимаешь? Правда не понимаешь? Я до столицы не доеду. И не хочу, чтобы кто-то приезжал сюда и видел меня таким.       – Тебе становится легче. Я уверен, магия поможет тебе поправиться. Идеальные связки и не такое творили.       Вообще-то лечить магия не могла, идеальные связки тут тоже были не при чём. Судя по лицу Николаса, он это прекрасно понимал. Но в то же время ощущал надежду Айдена. Их же связка работала! Айден не смог понять, что думал по этому поводу Николас, но тот мягко улыбнулся:       – Осенью, Айден, хорошо?       Айден не сомневался, что к осени Николас окрепнет настолько, что сможет сам поехать в столицу. Правда, придётся заставить его привести свои бумаги и сочинения хоть в какое-то подобие порядка.       Спустя два месяца пребывания Айдена в поместье Харгроувов, в столице прогремело дело об участии высокопоставленных лиц в убийстве принца Конрада. Все они были приговорены к смерти, а император написал сыну, что ждёт его в столице.       «Я вернусь осенью».       Теперь Николасу хватало сил и к реке сходить, и на фортепиано поиграть. А возвращаясь с кладбища, он не опирался на Айдена. Хотя его тело продолжали скручивать удушливые приступы кашля, когда он содрогался и никак не мог остановиться, выплёвывая сгустки крови.       Некоторые считали чахотку касанием Безликого. А кровь на губах – его поцелуем. Ведь Безликий дарует при рождении кровь и забирает её после смерти. Кровь проливают во имя бога смерти.       Айдену хотелось верить, что это достаточная жертва, которую Николас приносит Безликому.       Но Безликий так не посчитал.       Резко хуже Николасу стало за две недели до осени. После реки он с трудом добрался до дома, Айдену пришлось буквально тащить его. А потом он не смог встать с постели, и до ночи его скручивали ужасные приступы кашля. Кровь была повсюду: на платке, на губах, на одеяле. Под звон деревенского колокола Николас не играл вальс, он кашлял и отплёвывался кровью. Вместо музыки звучало лишь хриплое натужное дыхание.       Вызванный лекарь подтвердил, что улучшения болезни нет. Магия могла дать временное облегчение, но скорее действовала как порция обезболивающего. Она не лечила.       – Давай попробуем ещё раз, – упорно твердил Айден. – Подними свою магию.       Николас неизменно качал головой. Когда он говорил, была видна запёкшаяся кровь на его губах.       – Нет, Айден. Я не хочу, чтобы ты чувствовал мою боль.       Николас не мог даже с постели самостоятельно подняться. Он тяжело дышал и с трудом говорил. Айден сидел рядом и читал вслух книгу о приключениях какого-то парня, но с трудом понимал, что вообще происходит в повествовании. Доктор в этот день уже был, а генерал Харгроув снова уехал в столицу по делам.       Внезапно хрипы Николаса стихли, его глаза были закрыты, и Айден отвлёкся от книги.       – Николас?       Тот не ответил, и Айдена захлестнула паника. Он вскочил с места, роняя книгу, кинулся к постели.       – Ник! Эй–эй, Ник?       Тот открыл глаза и сипло прошептал:       – Помоги мне спуститься, Айдз. Я хочу сыграть. Колокол.       Айден сам отнёс Николаса вниз и помог усесться за фортепиано. Собрав силы, он коснулся клавиш и начал играть тот вальс, который Айден услышал в самый первый вечер. Летящую мелодию, которая сквозила печалью, как и всё, что сочинял Николас. Но мелодия нарастала, грозя неизбежностью. Кружилась призраками и мертвецами из свиты Безликого. Обращалась в кровь на губах и слёзы на щеках.       Замирала на выверенное мгновение и сливалась с начавшим бить колоколом. Бежала вперёд речной водой и замирала в горле долгим переливом клавиш. Давала смириться короткой паузой, в которую под тихий перебор было слышно хриплое дыхание. И снова устремлялась вперёд, нарастала, позабыв о затихшем колоколе, оставив его позади. Как любая жизнь продолжает устремляться, что бы ни случилось рядом – но неуловимо изменённая, или так казалось слушавшему Айдену.       Играл Николас виртуозно, по-прежнему отдавая всего себя игре, нажимая на клавиши с прежней страстностью, исполняя для единственного слушателя, который у него когда-либо был. Вручая ему то, что сидело глубоко внутри.       Последние переливы клавиш звучали как просьба. Как последние слова, которые должен запомнить Айден и унести с собой.       Стоило затихнуть мелодии, как Николас без сил сполз на пол. Айдену понадобилось несколько мгновений, чтобы прийти в себя после музыки и кинуться к корчившемуся в кашле Николасу. Он приподнял его с пола.       – Айдз... пожалуйста... помоги мне.       В ужасе Айден смотрел на залитые кровью ковёр, лицо и руки Николаса. Он хотел позвать слуг, но замер, когда понял, что Николас просил вовсе не об этом. Он поднял свою магию, и Николас сделал то же самое. Айден ощутил терзающую его тело боль, его безграничную усталость – и удовлетворение, что он смог сыграть в последний раз.       Но Безликий уже касался его затылка. Николас устал от боли. Он устал испытывать боль. Он знал, что его ждёт агония и просил Айдена помочь именно с этим.       – Хорошо, – тихо сказал Айден. – Хорошо.       На ум не шли никакие слова, но они и не требовались. Говорить Николас уже толком не мог, но через связь они и без того могли обменяться любыми эмоциями. Айден коснулся пальцами лба Николаса, и тот благоговейно прикрыл глаза.       Айден призвал свои тени.       Пустил их сквозь плоть Николаса, сквозь его кожу и вены.       В мгновение выжег всю скопившуюся боль, всю печаль, одиночество, обнимая тенями и пропуская их внутри.       Когда тени улеглись, а магия утихла, Айден ощущал не пустоту, а умиротворение в той части собственной души, где теперь царила пустота. Связь молчала умиротворением. А лицо Николаса, которого он держал, даже залитое кровью, разгладилось в безмятежности.       – Больше тебе никогда не будет больно, – тихо сказал Айден, баюкая мёртвое тело.              Боль продолжала жить в его музыке.       Так Айден думал, стоя на пороге комнаты Николаса. Без него самого она опустела – аи без многочисленных листов с нотами, которые Айден бережно собрал. Все до единого. Он думал, будет сложно разобраться в этом хаосе, но потом увидел, что Николас их пронумеровал. Каждый листок.       Айден держал в руках последнюю стопку и смотрел на осиротевшую комнату, прежде чем решиться навсегда её покинуть.       Похороны прошли в последний день лета. Стояла приятная погода, жрец Безликого был очень мил. Айден сам руководил подготовкой, потому что, когда в это попытался влезть генерал, Айден сказал ему тихо, но грозно, позволяя теням набрякнуть вокруг него:       – Ты его не коснёшься. Никаким образом.       Николаса похоронили под дубом, который он так любил. Фортепиано Айден распорядился отвезти во дворец. Он сам не знал, что будет с ним делать, тем более, не хотел, чтобы кто-то другой играл на нём. Но и оставлять его в поместье казалось предательством.       Последними Айден бережно и собственноручно упаковал все творения Николаса. С пачкой нот в последний раз оглядывал комнату, прощаясь с другом.       У него не было публики, он писал в одиночестве и не заботился о том, чтобы быть услышанным. Но Айдену хотелось, чтобы Николаса услышали. Чтобы каждое его творение сыграли с большой сцены, чтобы публика рукоплескала переливам мелодий. Всем, кроме того вальса. Его Айден оставил у себя, потому что знал, что услышать его снова – выше его сил.       Но остальную музыку будут исполнять. Люди будут помнить Николаса Харгроува.       Возможно, если разделить между ними всеми его боль, заключённую в звуках, она станет чуточку меньше.