1206 километров между нами

***

Ты спрашивала кто мы друг другу. А я и себе боялась ответить на этот вопрос. Мне так хотелось сказать вслух: — Близкие люди. Но я прекрасно понимала, что у меня нет на это ни малейшего права. Нет права на тебя, на наше будущее. — Это что, конец? — в голосе скользит неприкрытая тоска — А у тебя есть другие варианты? — я не весело улыбаюсь — По-моему, тут всё предельно просто и понятно. — Это не просто — она словно задыхается от возмущения — Это абсолютно не просто! — Я не буду любовницей, — мотаю головой, сижимая руки, лежащие на коленях, в кулаки, чтобы не чувствовать, как дрожат пальцы. — Больше не буду. Ты просто не представляешь, насколько невыносимо отпускать тебя каждый раз, понимая, что ты уходишь к нему. И знать, что у него есть все права на тебя. Что у вас есть будущее. Ведь он твой муж. А кто я? Как ты там меня представила? Коллега? — А что я должна была сказать, Маш? — хмурый взгляд разжигает во мне злость и необычайную раздражительность. — Роли хотя бы «подруги» для меня не отведенно? Грустная улыбка пересекает её губы, покачав головой, Лаура упирается в подголовник. — Однажды ты сказала, что у нас нет будущего, — покусываю губу, чтобы не видеть нежные картинки воспоминаний, в которых она потягивается, лёжа в кровати очередного гостинечного номера, улыбается робко, смущённо прикрываясь одеялом, — Но только сейчас я поняла, что проблема даже не в том, что я женщина. А в том, что ты не видела в нём именно меня. — Ты больше не испытываешь ко мне никаких чувств? Больше не любишь? — по женски жалобный всхлип вызывает во мне необъяснимое сочувствие и сожаление. — Не в этом дело. Как оказывается, порой одной любви не достаточно. Я была готова бороться со всем миром, но не с тобой. — А что ты предлагаешь? Кричать на каждом углу, что мы пара? Познакомить с родителями? Друдьями? Может рассказать на работе?! — её глаза, кажется, сверкают молниями. Но за ними я вижу паршиво скрываемую, необъятную боль. — Я не кричала о своих чувствах к тебе, но не выдёргивала ладонь из твоей руки, стоило мне увидеть кого-то из знакомых. И моя матушка с самого начала знала о наших с тобой отношениях. Жизнь за спиной не для меня. Знаешь как у снайперов «я не готова не серьёзно». — Моя мать этого не поняла бы, — Лаура обнимает себя за плечи в попытке согреться, а я, абсолютно не отдавая себе отчёта о своих действиях, включаю печку и в салоне постепенно становится тепло. — Я не готова терять общение с семьёй. И друзья… как мне смотреть им в глаза? Я никогда бы так не смогла. — Я уже поняла, но ты тоже будь добра пойми, я не могу всё время прятаться. Видеться украдкой, когда у тебя появляется время. Я не буду третьей. Ты выбрала его. Живи с ним. — Это правильно! Я не могу бросить мужа с которым в браке уже не один десяток лет и с которым у меня есть дети, тем более Егор совсем ещё ребёнок. Поэтому я должна сохранять свой брак не смотря ни на что. — Кому должна, Лаур? — кривая, почти презрительня ухмылка пересекает мои почему-то подрагивающие губы. Лаура молчит. Молчит отвернувшись. — Ты врёшь, матери, мужу, детям, а самое страшное то, что ты врёшь себе. Ты изменяешь ему со мной, а мне с ним. — Ты не понимаешь, каково это! Закрывать глаза, когда он касается меня и представлять твои руки. — Не понимаю, — перебиваю, не желая слушивать — Потому что я не предаю себя. Если я выбрала тебя, то я не собираюсь притворяться с другими. — Какое благородство! — едко, уязвлённо. — Это не благородство, а принцип жизни. Молчим долго, мучительно, тягостно, практически невыносимо. — Иди, тебя ждёт муж и ребёнок. Стараюсь, чтобы голос звучал ровно, но выдержка предаёт меня. Никогда не любила прощания. Но с ней мне пришлось этому научиться. — Если бы ты могла стать моей женой, ты бы согласилась? — не успеваю остановить своё желание задать этот вопрос и он всё-таки срывается с моих губ. — К чему ты это спрашиваешь? Маш, ты же не хуже меня знаешь, что это невозможно. Голос Лауры звучит так устало и безнадёжно, что мне её почти что жаль. Карман будто гудит невесомым ощущением свёрнутого картона. Два чёртовых билета в Аргентину. Всего на две недели. Мини-отпуск на двоих. — Просто вопрос. Согласилась бы? Лаура ничего не говорит, но я читаю по глазам эти невысказанные сомнения, страх потери, страх боли. И невесомое, ничуть не прикрытое вуалью сожаления «Я к этому не готова». Я могла бы сказать, что мы можем улететь на другой континент, где не будет ни одной знакомой души. Убедить в том, что мы можем остаться. Что мы можем стать семьёй. Такой, о которой мечтают маленькие деевочки. Счастливой. Я могла бы. Да только нет в этом смысла. Лаура никогда бы не задумывалась ни о каких вариантах. Потому что в её будущем мне не выделено место. Я лишь её грязный секрет. Никакой бесконечной любви, , которая горела в её глазах в наши совместные ночи, не хватит. Я воплощение её чувственности и удовольствия, которое она любила делить со мной. Я её нежность, трепет и страсть. Но я не та, с кем бы Лаура пошла под венец. С кем была бы готова разделить жизнь. Я могла бы позлиться на судьбу за то, что родилась женщиной, и это лишило меня права на неё. Но я не могу переделывать себя под её представления о правильном в попытке удержать. — Иди, — повторяю, не глядя на Лукину. — До завтра? — неуверенно произносит она, опустив пальцы на ручку двери, а я чувствую на себе её вопросительный взгляд. Не могу не посмотреть на неё напоследок. — Я уволилась. Сегодня был мой последний день отработки. — Почему ты не сказала мне? Так и подмывает рассказать про билеты. Но теперь мою кожу будто прожигает этим чертовым приглашением, лежащим во внутреннем кармане пиджака. Аккурат напротив сердца. Приглашением, которое я так и не смогла выкинуть. Я так хотела все бросить и увезти тебя за тысячу километров отсюда. Чтобы целовать без оглядки по сторонам. Чтобы смотреть, как волны бескрайнего океана касаются твоих босых ступней. Как твои волосы сияют на солнце. Как глаза цвета моря искрятся от счастья. Я так хотела бы… но тебе это совершенно не нужно. — Тебе будет проще привыкнуть к тому, что в твоей жизни останется только муж и дети. По её щекам бегут слезы. Не удержавшись, стираю кончиками пальцев влагу с её лица. А она откликается сначала мимолетно. А потом, видимо вспомнив о глухой тонировке, осмелев, прижимается щекой к ладони. Меня трясет от холода. Не отдавая себе отчета, наклоняюсь ближе и собираю губами соленые капли. — Все будет хорошо — Я так люблю тебя, девочка моя.– отчаянно шепчет мне в губы, прижимается к ним, целует. Зубы скрипят от того, как я их сжимаю, пытаясь удержать слезы. Проклятые всхлипы почти срываются с губ. А по вискам долбит ехидный внутренний голосок: «Не твоя» — Я тоже тебя люблю. Но нам этого оказалось мало, — усилием воли растягиваю губы в улыбке. — Иди домой к мужу и Егору. Я искренне желаю тебе счастья. Лаура пытается что-то еще сказать, но у неё не выходит. Я целую её в щёки, лоб. И наконец оторвав себя от неё, разблокирую двери, отвернувшись к лобовому стеклу. Глухо хлопает дверь. Картинка перед глазами мутнеет. Руки яростно врезаются ребрами ладоней в руль. Снова и снова. Мотнув головой, упрямо сбрасываю повисшие на ресницах слезы. Дорога убегает далеко вперед. Выезжаю за город, останавливаясь на обочине. Где-то за табличкой «1205» или, может быть, «1206», отмеряющей километры от столицы. Замерзшие непослушные пальцы выуживают из кармана бежевый кусочек картона, украшенный золотыми буквами. Будь я в другой ситуации, обязательно пошутила бы, что оформление ужасно пошлое. Зажигалка, обычно кашляющая искрами, благостно дает мне ровный всполох пламени, чуть качающийся от моего собственного дыхания. Огонь лениво заворачивает глянцевую оболочку, оставляя обугленные следы. Чересчур сосредоточенно слежу, как, чуть шипя, скукоживаются буквы, чтобы не допустить ни одной мысли в голову. Упрямая память подсовывает ощущение плавных изгибов тела, по которым я водила руками. Губы покалывает словно от поцелуев, что она дарила мне ещё вчерашним утром. Но горечь расставания, сползающая слезами по щекам, возвращает меня в реальность за секунду до того, как огонь касается кончиков пальцев. Повинуясь какому-то слепому желанию, достаю билеты, высекая из зажигалки еще несколько искр, неохотно укусивших уголок сложенного вдвое листка. Две недели нашего возможного побега от реальности, нашего мимолетного счастья и взаимной, всепоглощающей нежности обернулись хлопьями пепла, которые резкими порывами забрал прохладный вечерний ветер.