Тишина, что любит Куроо Тецуро

«Хэй, мальчик, ты слышишь меня?» читается по губам без особых проблем. В чужих руках разбитые вдребезги слуховые аппараты. Совсем некруто. Вместе с болью в затылке приходит осознание, что звуков совершенно нет. Ни машины, ни толпа, ни, черт возьми, собственное шипение от расцарапанных коленей, ни скрип цепи велосипеда, который теперь вряд ли поедет еще хоть куда-то. Тецуро было пять, когда он впервые познакомился с тишиной вне дома. Она всегда казалась странной, особенно в сравнении с вечно шумной реальностью: пугающая, безжизненная, как обратная сторона луны, и ни разу не дружелюбная. Она представлялась, как взрослая женщина, парящая на своих каблуках и поправляющая беспрерывно спадающие бретели платья, гордая, молчащая при каждом удобном случае… А еще осуждающая. Как будто у Тецуро был выбор. Она приходила только по ночам, когда из уш наконец вынимались амбюшуры, садилась на край кровати и проницательно смотрела прямо в глаза, как будто пытаясь выпытать тайны бытия, но уходила, стоило только выйти солнцу. Странная, в общем. Правда хуже была только жалость. Она всегда была громче любых криков и слов, жила только во взгляде смотрящих, то и дело поглядывающих на маленькие приборчики за ухом. Как будто сожаление может помочь хоть чем-то. Но такие обычно надолго не задерживались, видимо, быстро насмотревшись на игрушку. Задержался Кенма, которому его уши было совсем не важны. Тецуро ведь знает код Канами, к чему лишние вопросы? Задержались одноклассники в средней школе, совсем не замечающие маленькой тайны за копной черных волос. Задержались и девчонки, которые только на секунду удивлялись, когда нащупывали пластик и тонкую прозрачную трубку, ведущую прямо в ухо, во время поцелуев. Тишина за это время успела состариться и уйти на покой, морщинистыми руками скорее по привычке поправляя одеяло и щекоча длинными пальцами хрящ уха. По ней Куроо даже соскучился. Теперь они видятся слишком редко, чтобы узнать, как она. Ее заменяет волейбол, с каждой секундой все больше в себя влюбляя. Он силен, немного шарит за стратегию, а еще прекрасно читает по губам. Кажется, абсолютно идеальный игрок. Некоме он полезен будет, даже если, чем черт не шутит, снова станет глухим. — Расскажешь им? — Козуме привычно говорит чуть тише. Излишний звук иногда выводит старых черных бойцов из строя. — Нет, не буду смущать. Тем более, кому какое дело? Оно появляется, когда бойцы окончательно схлопываются на третий день лагеря. Кажется, все же стоило не забивать на проверку и настройку последний год. Покупка новых займет сутки, ремонт и того больше. Некомата внезапно садит его на скамейку. Тишина снова заползает в его мир, плетется по спортзалу и оплетает худыми руками. «Привезем завтра» гласит сообщение от матери. Следом прилетает «Не расстраивайся!» Легко сказать. Мяч летает до предательского быстро и совсем не касается земли. Бокуто стоит спиной, не прочитать даже, кричит ли перед ударом или подачей. Кенма всегда молчит во время игр. Скоротать время не за чем. Только Цукишима что-то долго и подозрительно мелко бормочет. Он так всегда делает во время игр? Когда еще, если не сейчас, Куроо мог бы заметить такую мелочь? Хватка тишины становится чуть слабее. «Когда один орган чувств не функционирует, другие работают сильнее» объясняли когда-то в кабинете лора. Куроо впервые ощущает это так явно, потому что зрение становится раза в три точнее обычного. Он следит за каждым игроком, рассматривает технику, но больше задерживается на единственной светлой макушке в зале. Он может разглядеть капли пота на шее, складку на шортах, сжатые губы и натянутые, как струны пальцы. Красивый. Даже слишком для того, кто может съесть и не подавиться. И удивительно работающий почти на максимум. Так не играют «просто в клубе», вряд ли даже «в веселом клубе». Скорее в «любимом клубе», но кое-кто, видимо, этого никогда не признает. Некруто ловить кайф с игры, да, Цукишима? Тецуро не мучает его больше допустимого, уходит первым где-то в районе свистка (его же блять не слышно!), правда чувствует, что Тишина своими объятиями все еще тянет к земле все сильнее. Нужно пойти в душ. Переключиться со зрения на осязание кажется неплохой идеей. По ощущениям капли бьют сильнее обычного, рука тянется тут же проверить, сняты ли аппараты, только на полпути приходит осознание, что снимать, как бы, нечего. Тишина вновь пробирается ближе, в этот раз проходит через окно душевой и ерошит волосы, морщинисто улыбаясь. Все-таки сбить ее видение до возвращения аппаратов вряд ли получится. Приходится выключить воду раньше обычного, наспех вытереть еще даже толком не прогревшееся тело, и стремительно выйти в коридор… На счастье, или шутку вселенной, сталкиваясь носом к носу с Цукишимой. Тот что-то говорит уже открыто, то ли намеренно замедляя речь, то ли устало перебирая языком слоги. — Я не слышу тебя, — кто знает, как громко он это сказал, как-то не было желания заниматься наработкой навыков для совсем глухих и не слышащих мир. У него целых 10% осталось! Чужие губы все так же сжимаются, но неожиданно показывают не удивление, разочарование, или что там обычно видно при раскрытии такой тайны, а удовлетворение подозрений. Кей указывает сначала на глаз, затем на руку. Затем еще проводит то по ладоням, то по воздуху, разводя напряжение, как страшный сон. Ты правда понимаешь?

Я знаю немного язык жестов

Их разговор руками растягивается на целую вечность. Тишина отпускает руки и только ободряюще смотрит на Цукишиму, так старательно пытающимся передать все события дня со звуками. Просто так. Как будто это буднично совсем, а не заставляет вытряхивать из мозга все знания. В свете луны, с тишиной Кей кажется еще более красивым, чем на площадке. На чужих плечах уже давно висит полотенце. Может стоит его уже отпустить в душ? Спасибо Куроо показывает крест рук на груди. Вызывает румянец на худых щеках. Неожиданно крест показывают в ответ. Это считается признанием. — Завтра скажи мне это. Хочу услышать это твоим голосом, — шепчет Тецуро и напоследок рисует в воздухе сердце. Кажется, Кей прошептал, что он придурок.