Последний сахар

…Мерно тикали ходики. В крохотной комнатке было жарко истоплено — впервые с тех пор, как в октябре сорок первого комиссар Елисеев начал пользоваться этой квартирой для встреч со связным. В оккупированном городке достать дров обычному люду было непросто, и Елисеев отказывался от предложений местного сопротивления, имеющего связи с партизанской ячейкой, якобы выходившей на Москву, по своим каналам поставить ему немного топлива — не хотел, чтобы соседи любопытствовали, откуда у "Серафима Петровича" дефицит, пока сами они уж все деревья в округе заломали. Соседи хоть люди и на первый взгляд добропорядочные, а никогда не знаешь, кого завербует гестапо или их рыскающие по городу полицаи из продавшихся местных. Теперь ведь это всё равно, горько думал Елисеев, наблюдая за тем, с каким наслаждением его пленитель Крюков хлебает чай. Это по его наказу квартиру натопили так, что и безо всякого чая испарина прошибает — неохота, видите ли, бывшему белому атаману ревматизм свой застужать, пока ждут связного. И самовар разжёг, который от старых хозяев остался и уж запылился, и даже сахару принёс, которого отродясь на явочной квартире не бывало. Видать, готовился к своей нечестной победе, фашистский холуй! Весь сияет да ещё и бахвалится, мол, праздник у него сегодня, что советского разведчика накрыл, да ещё какого — старину Елисеева! Елисеев бы поморщился от презрения к Крюкову и к своему постыдному провалу — как так, не узнать заклятого врага, столько крови испившего в двадцатом! — но никак нельзя, нельзя показать гадине своих слабостей. Он нехотя пригубил свою чашку, которую так настойчиво ему предлагал Крюков, разливаясь в фальшивом радушии. Крепок чаёк; не поскупился атаман на чужую заварку! Не поскупится и на изощрённые гестаповские методы к Степану — бедному связному, который, сам того не зная, направляется прямо ему в лапы. А Елисеев как беспомощный зверёк, загнанный в угол, неспособный спасти собственного связного. Открытая занавеска жгла глаза, слезящиеся от чадящего едким хворостным дымом самовара. Задёрнуть бы, подать Степану знак, что явка провалена, да ведь разве доберёшься? Крюков хоть и сидит вразвалочку, сахарку себе присыпает будто к старому другу погостить пришёл, а только зорко следят за пленником синие глаза и опасно чернеет на ремне незастёгнутая кобура. В молодые годы не раз видывал Елисеев, как ловко Крюков управляется с револьвером — собственных ребят, совсем юных бойцов революции, Елисеев тогда потерял немало под метким атаманским огнём. Сам чудом жив остался. Неразборчива же судьба в своих чудесах — и его сохранила, и врага проклятущего. Ещё и вновь их свела через столько лет. Нет бы лучше давно влюблённых так сводить, шутница-злодейка! А полно, нечего гневаться на судьбу, когда сам впросак попал, не признал Крюкова. А Крюков-то его узнал! И через двадцать лет узнал, да мельком в толпе — будто нарочно выискивал. А впрочем, чего бы и не приметить? Елисеев в курсе, хоть и мерзко слышать это от скабрезничающего Крюкова, что и в свои немолодые годы до сих пор широкоплеч и осанист. Ясно, что не лучшее прикрытие для разведчика, которому следовало бы затеряться среди голодной и уставшей, вечно съёжившейся от холода и страха толпы. Крюкову это удалось не в пример получше — он худ и сероват, и одежда, хоть и опрятная, на нём неприглядно висит. Только если приглядеться заметно, что лицо у него вовсе не осунувшееся, но остро-хищное, с носом длинным и правильным, а за измотанную серость невнимательный глаз принимает аристократическую бледность на высоких скулах (даром, что купеческое отродье, а ведь в юности и вовсе на кисейного дворянского сынка похож был, только уши смешно торчали — много издёвок за них Крюкову досталось тогда от фабричной шпаны). Елисеев оглядел неприметные одежды Крюкова, поставил чашку на блюдце, невесело улыбнулся: - Что, не выдают нынче мелким прислужникам фашистских мундиров? - Если бы в нашем деле мундиры были к месту, то и вы бы сейчас сидели передо мной в красноармейской гимнастёрке, Сергей Петрович. А уколоть меня зря пытаетесь, я же к вам со всей душой, - мягко ответил Крюков. - Душа душой, а вздёрнешь меня как только твой полковник Брух добро даст. Крюков коротко рассмеялся: - Что верно, то верно! - и вдруг посерьёзнел, - но вы не думайте, что мне это по нраву. Хотя вы и заслуживаете собачьей смерти, тут спору нет, но я к старости мягок сердцем стал. - Да уж, сколько времени ты тут сентиментальничаешь, Борис Нилыч, по прошлому вздыхаешь. - А чего бы и не повздыхать? Славные были деньки. Как мальчишками бегали друг за другом, а? Поколачивались, а всё равно весело так, радостно! - Любишь когда тебя поколачивают? Не зря, получается, к фашистам примкнул, вот уж кого поколотят так, что на всю жизнь. - Я вас, Сергей Петрович, понимаю, вам по чину за большевичков впрягаться положено. Да ведь какой в этом толк, когда для комиссара всё кончено? Хоть последние свои часы бы провели без пресмыкания перед красными. - Пресмыкаешься тут только ты — перед пленителями собственной родины. Крюков удручённо покачал головой: - Ну вы же взрослый человек, вам не к лицу такое ребячество. - А говоришь — “весело, радостно” тебе мальчишество вспомнить. Даже в самых мелочах не можешь не привирать, чёрная твоя душа. - Вспомнить это одно, на то и дана нам память. А подражать детскому озорству нам не по возрасту, время диктует иное, - всё так же, с какой-то неуловимой грустью, продолжал Крюков. - Время только одно диктует — смерть тебе и твоим хозяевам, - выплюнул Елисеев мстительно. Поносить старого врага доставляло ему странное подобие удовольствия, давно забытого но единственного доступного ему сейчас, в страшной и позорной беспомощности плена. - Неужели смертью меня напугать хотите? Измельчал комиссар, ох измельчал, - Крюков криво усмехнулся, встал и принялся неспешно вышагивать вдоль комнаты. - Смерть всем нам уготована, а до того — жить надо, жить. В этом наше с вами фундаментальное отличие, Сергей Петрович. У вас у красных — культ смерти, вы готовы умереть сколь угодно глупо, если за этой смертью вам померещится пустая слава, и ради неё же не знать и капли хорошей жизни. Три недели до сего дня мои люди за вами следили, так вы за это время ни разу ни у девок не были, ни у того старика, что подпольно самогон продаёт, хотя весь город к нему ходит, у кого хоть одна лишняя копейка есть. Вот даже и в вашей квартирке — ни ложки сахарку не сыскать! Отказываетесь даже маленько усластить свою жизнь, а ради чего? Вы материалист, в загробную жизнь не верите. Или сменились за двадцать годков верования у большевичков? Может думаете, у райских врат вас встретит Ленин под сладкие звуки Интернационала? Лицо Крюкова выражало крайнее довольство собственной шуткой. Елисеев презрительно скривился. - Не все так приземлены, как ты, чтобы всю жизнь вестись за ложкой сахара и продажными поцелуями. - Земля — всё, что нам уготовано, - Крюков остановился подле Елисеева, взял его чашку и отпил комиссарского чаю, - а без сахара этот чай пить — одно уныние, - сказал он и пригубил вновь. Елисеев слабо засмеялся: - И тем не менее ты у меня его отбираешь — у того, у кого более ничего нет, который по твоим же словам должен умереть в ближайшие часы. Ох жадность твоя купеческая, Борис Нилыч, никакими годами её не поистрепать! Крюков вновь сделался серьёзным, и лицо его потемнело, когда он заговорил тихо и тяжело: - Я у тебя, Сергей Петрович, только чашку скверного чаю отобрал, а ты у меня — всю жизнь. Сколько я после двадцатого скитался по миру, без рода и без дома! Сколько раз думал, что лучше было мне тогда вылезть из попадьевского погреба под твои пули и не знать того существования, на которое ты меня обрёк. Он поставил обратно чашку, тихо задребезжавшую ложкой о стенку, нагнулся к Елисееву и зашептал жарко: - Всё ты у меня отобрал, комиссар, ничего не оставил — родину, жену, сына…И ни крохи взамен! Но хоть каплю радости я уж себе урву за твой счёт напоследок, пока не довилась верёвочка до сюда, - тонкие пальцы, горячие после тонкостенной чашки, поползли по шее комиссара, и быстро рядом с ними оказались жадные, липкие от сахару губы. Елисеев закаменел. Схватить бы эту паучью руку, сбросить с себя, хлестануть хорошенько по бесстыжему рту, да ведь разве можно? Чуть пикнет этот прохиндей, сразу прибегут из коридора охранники, свяжут, лишат даже призрака возможности спасти Степана. Терпеть и только. Да ведь разве ожидаешь после провала мириться с таким бесчестием? Самые страшные пытки был готов снести безмолвно, не дрогнув даже и перед самой смертью, самых изощрённых мук ждал от вражьей руки, а о таких муках и на мгновение подумать не мог! Эх, стыд кромешный — два раза за день позволить Крюкову застать себя врасплох! Да уж, Елисеев, мало надежды Степану на спасение, если ты будешь и дальше так впросак попадать…но ведь до чего же сладко целует этот сукин сын, вот проклятье! - Что же, нынче у гестапо содом вместо дыбы? - съязвил Елисеев, пытаясь держаться стойко посреди горячей ласки на шее. - Пытать мне тебя ни к чему, я всё нужное знаю, а большего ты рассказать и не сможешь. Для разговора мне нужен Степан, а твой рот и на иное сгодится. Крюков поднялся от него, завозился с ремнём своих брюк, уже изрядно вздыбившихся, и Елисееву стало тошно от понимания, что и у него самого, давно не знавшего ничьих ласок, против воли всё колыхнулось. - Не можешь в беседе победить, так попытаешься унижениями взять? - Победа уже за мной, да и ты достаточно унижен своим провалом, больше унижать тебя мне ни к чему. Я хочу лишь немного радости от того, кто так много её мне задолжал. Крюков прильнул рукой к осыпанным редкой сединой, давно не стриженным волосам Елисеева, приближая к себе, и комиссару нестерпимо захотелось сжать зубы в кроваво-сладкой мести, но он отогнал эти мысли, поминая о бедном Степане, которого ещё надеялся предупредить о провале. Пусть хоть до беспамятства тешится своими гадостями Крюков, каждая минута его развлечений — время думать, как спасти наше дело. Думать, комиссар, думать!.. Крюков окончил начатое надругательство с удивительной быстротой мальчонки, впиваясь зубами в свою несуразно пухлую нижнюю губу и крепко держа пленника за шею. Сквозь отвращение от насильно выплеснутого на язык Елисеев втайне порадовался отсутствию у своего врага стойкости, которое при иных обстоятельствах бы послужило поводом для ребяческих насмешек. Но хоть Крюков и урвал очевидное удовольствие, ему этого, похоже, не достало, потому что вместо того, чтобы вернуться за свой край стола к уже подостывшему сладкому чаю он, одевшись, принялся трогать Елисеева сквозь грубую ткань простых брюк. Синие глаза его, совсем не замутневшие от срамного излияния, впивались в лицо комиссара бесстыжим огнём. - Так долго я твоей смерти желал, комиссар, что одного раза увидеть её мне будет недостаточно, - говорил он с хищной полуулыбкой, ища в лице пленника знаки потери самообладания. - Двум смертям не бывать, - с трудом выдавил из себя Елисеев, борясь с желанием тела поддаться гипнотическим рукам, на удивление мягким, почти женским. - Я хоть и держу в почёте наши сказания, а тут с ними не соглашусь, - протянул Крюков голосом тягучим, как ядовитый мёд, - в таком роде смертей французы понимают не в пример лучше. На эти несуразные глупости Елисеев уже не нашёл сил возражать, позорно закрыв глаза перед тем, что казалось всё более неотвратимым под ласками, которые были горячей и жарко истопленной комнатки, и самого свежего чая. Ну же, мой милый комиссар. Воздай нам за все эти годы. Все те годы, что мы могли быть друзьями, а вместо того враждовали. Что могли радоваться, а вместо того соревновались, кто больше несчастий принесёт другому. Воздай смерть малую перед той великой смертью, которая неминуема. Ведь я поклялся быть повелителем их обеих.