Чумная нежность

– Десятый «Б», ваша новая одноклассница – Анна Хазина. Садись, пожалуйста, где нравится. Полина Степановна улыбалась так, словно в их общеобразовательную школу с небес спустился ангел. Игорь мог бы поспорить, что высшие существа, во-первых, не опаздывают к началу учебного года, а во-вторых, не имеют настолько сучьего выражения лица. Новенькая холодно осматривала общественность и не разделяла бесконечного позитива классной руководительницы. Светло-русую косу, которая спускалась до жопы и могла бы стать свидетельством небесного происхождения, Хазина перекинула на плечо, перекатилась с пятки на носок босоножек для бальных танцев – будто сбежала с утренней тренировки к ним, простым смертным. Да вся Аня целиком выглядела странно. Если не присматриваться, казалось, что всё в порядке: аккуратная причёска, белый верх, чёрный низ. Вот только в пышную косу была вплетена багровая лента, а белая водолазка не прикрывала низ живота, оголённый из-за низкой посадки широких-широких брюк в багровую же клетку. Каблук на босоножках был сантиметров десять. И это всё, не считая демонически-тёмных глаз. – Можно мне перевестись в «А» класс? – спросила Хазина голосом, который удивительно подходил её внешнему виду – глубоким, низковатым для девушки и упрямым, почти капризным. Полина Степановна поникла, растерянно заморгала и оглядела своих подопечных, как будто ожидая, что сейчас они наперебой начнут доказывать превосходство над «ашками». Судя по лицам, многие идею избавиться от новенькой поддерживали: конфликтная Хазина не вписывалась в устоявшийся за девять лет уклад. Расцветшие за лето десятиклассницы не желали конкуренток в своих рядах и предпочитали, чтобы Аня не только перевелась в параллель, но и с концами покинула школу. Про парней сказать было сложнее. Зуев, например, пялился заинтригованно в отличие от дружка-Хомякова, который втыкал в телефон. – «А» класс полностью укомплектован, но тебе не о чем переживать. У нас очень дружные ребята, талантливые, первые места в олимпиадах, по успеваемости… – Ладно, – вздохнула Хазина, прерывая излияния Полины Степановны, которая воистину гордилась своими ребятами и пихала их во все конкурсы и соревнования. Аня кинула рюкзак на свободную парту в конце кабинета и не обратила никакого внимания, как все двадцать два человека повернули головы, провожая взглядом. Полина Степановна пожевала губы, но всё ж таки расплылась в улыбке и приступила к алгебре. Однако, как ни старалась она использовать оживление, вызванное появлением новенькой, десятый «Б» быстро заскучал и вернулся к сонному отупению первого урока. У Грома не получалось не коситься. Несмотря на аскетичный чёрный рюкзак, учебник Аня открыла на модном «яблочном» планшете, рядышком положила такой же «яблочный» телефон, а время проверила на крупных часах, обхвативших тонкое запястье. Стрелки её не обрадовали, и она подпёрла голову рукой, рисуя на полях тетради узоры, пока Полина Степановна вдохновенно распиналась у доски. После звонка с урока стайка активистов окружила парту Хазиной. Аня продолжала делать вид, что одна в кабинете. Её лицо дышало высокомерным хладнокровием. Ни секунды она не пыталась изображать дружелюбие, но наконец подняла лицо, когда Лебядкина к ней обратилась. – Привет! Я – Катя, староста. Катя неестественно улыбалась, думая, что её натужность незаметна. Девчонки тоже делали вид, что безумно счастливы внезапному появлению непонятной девахи в их крепком обществе. Впрочем, поток «спрашивай у меня, если что», «мы всегда рады тебе помочь» захлебнулся одним лишь ответом Хазиной. – Поздравляю, Катя, неси своё знамя достойно. Она скинула вещи в рюкзак и быстрым шагом покинула кабинет алгебры, прикинувшись, что не услышала, как её окликнула Полина Степановна. Классная сделала вид, что так и надо: то ли по душевной доброте, то ли знала, что при спорах и предъявах проблем с новенькой не оберёшься. Минут через пять в приоткрытое окно уборной Игорь увидел её на школьном дворе. Не озаботившись верхней одеждой, Аня вертелась на месте и шевелила губами. – Что потеряла? – Будь уверен, не тебя, малыш, – не глядя, огрызнулась она в ответ. Прямо через окно Гром спрыгнул на асфальт, чем добился взгляда в свою сторону. Анины глаза разрéзали его похлеще катаны – сплошным движением от левой стопы к правому плечу. Сплошная чернота выдала нелестную оценку: дешёвые туфли со сбитыми носами, одёжа размером «на вырост» и смешные кудри на голове вызвали у Хазиной эстетический ужас. – То есть помощь не нужна? Она поджала губы, раздражённо цыкнула и снова посмотрела в сторону, где висела – на самом деле нерабочая – камера. – Где у вас тут можно покурить? Слежка, как в тюрьме, блин. Игорь махнул рукой, увлекая за собой, завёл Аню за угол, где стояли мусорные баки, и обхватил под бёдра, приподнимая над землёй. Хазина вскрикнула и вцепилась в забор, злобно глядя вниз. От холода у неё зуб на зуб не попадал. – Вставай на бак и жди. Помогу тебе спрыгнуть с той стороны. Перемахнув через забор, Игорь вытянул руки. Сидя верхом на ограде, Аня поколебалась несколько секунд, но со стороны школы раздался звонок на урок – музыка песенки «O, du lieber Augustin», словно они где-нибудь на окраине Австрии, а не почти в центре Санкт-Петербурга. Хазина спрыгнула и ахнула, когда Игорь её подхватил, не давая соприкоснуться каблуками босоножек с лужей. Поставил на сухой асфальт. Аня заправила выбившуюся из косы прядь за ухо и вытряхнула из рюкзака сигареты. Фарфоровая кожа на её животе покрылась пупырышками, которые привлекли внимание и к родинке, притаившейся над ремнём брюк ближе к правой бедренной косточке. – Будешь? – спросила Хазина, выдыхая дым в сторону. Ни «спасибо», ни «как тебя зовут». – Не курю. – Даже не хочешь попробовать? Она приподняла подбородок и сомкнула губы вокруг фильтра, чуть опустила ресницы и втянула табачную горечь. Сигареты у неё были чудны́е: обычные, не девчачьи тоненькие палочки, с белым фильтром и коричневым цилиндром, опоясанным золотистым ободком. Такие же претенциозные, как и владелица. Игорь пожал плечами, и она протянула ему руку. – Неглубоко затянись, задержи дым и выдыхай, – чтобы не пропахнуть, он обхватил её запястье, чем вызвал смешок, и сделал, как Аня велела. Будто заправский курильщик, даже не закашлялся. – Ну, как? – Ждал чего-то большего. – Это же не дурь, малыш, – было забавно возвышаться над Аней на полголовы и слышать от неё слово «малыш», но Хазину в ситуации ничто не смущало. – Тут как в медитации – это церемония, в которой ты остаёшься наедине со своими мыслями. Соображаешь? Гром засмеялся, наслаждаясь её презрительным прищуром, и снова поймал руку, поднёс к своим губам, затягиваясь. Находиться в центре Аниного внимания казалось Игорю экстремальным аттракционом, который неизвестно куда их выведет. – Ты романтизируешь курение. – Забыла тебя спросить. Она раздавила окурок о забор и спрятала бычок в обёртку из-под шоколада, передёрнула от холода плечами, прежде чем закинуть рюкзак обратно на спину. Действуя по прежней схеме, Игорь поднял Аню, спрыгнул за ней и помог влезть в окно уборной. – Это что, мужской толчок? – Хазина захихикала и выудила из кармана упаковку влажных салфеток, пахнущих операционным санитайзером. – Эх, жалко, что кабинки, шуганули бы сейчас какую-нибудь мелочь. Не давая подталкивать себя к выходу, она выбросила использованную тряпицу и втолкнула Игорю в рот барбариску, вторую взяла себе, только после этого они вывалились в коридор и исключительно чудом добрались до кабинета, никого по пути не встретив. Хазина изобразила, что запыхалась, и рванула дверь. Выглядело достойно премии «Оскар» в категории «Лучшая женская роль». Не знай Гром всей ситуации, то, наверное, решил бы, что Аня пришла сообщить о возгорании в школе – столько трагизма отражалось на её лице. Биолог очень даже оценил: вскочил с места, хватаясь за сердце. Огромные из-за круглых очков глаза расширились ещё больше. – Доброго дня! Я новенькая. Представляете, заблудилась, а этот вот… – продолжая задыхаться «от быстрого бега», Аня оглянулась и облизнула губы. – Игорь. – Нашёл меня и привёл к вам. Можно мы войдём, пожалуйста? Гром уже не видел, что Хазина сделала своим лицом, но Зуев аж подался вперёд, плотоядно вгрызаясь в Аню взглядом. Биолог кхекнул и утратил вид палача, жаждущего пыток над детьми, забегал выпученными глазёнками. – Проходите. Гром, останься у доски! Ответишь домашнее задание. – Можно, я отвечу? Хазина пихнула в спину, направляя к рядам, и теперь Игорь увидел – Аня улыбалась. Лучезарно, с ямочками на бледных щеках и приоткрывая ряд ровных белых зубов. Даже Хомяков оторвался от смартфона и ткнул в бок Зуева, который и так капал слюной. Лебядкина закатила глаза и что-то зло зашептала Соне, которая вечно ходила за ней хвостиком и поддакивала во всём. К биологу вернулось кровожадное выражение: ничто не забавляло его больше, чем унижение самодовольных девчонок, считающих себя самыми неотразимыми и всеведущими. В прошлом году он едва не запорол Кате оценку в четверти, Полине Степановне пришлось слёзно молить о снисхождении. С Хазиной приёмчики не сработали. Она снова стояла с величавым видом заледеневшей вершины Эвереста и отбивала каждый каверзный вопрос. Из десяти она не ответила на один и с отметкой «отлично» вернулась за парту, вновь предпочитая гордое одиночество, как бы Игорь ни рассчитывал, что она сядет с ним. Он вспоминал тепло на губах и гадал, являлись ли источником Анины губы или то был всего лишь обман тлеющего в сигарете огня. Пальцы вывели на полях тетради «А», закаменели и заштриховали букву-преступницу до абсолютной неразборчивой синевы. Каждую перемену кто-нибудь предпринимал смелую попытку познакомиться с новенькой. То подруливали девчонки, которые терпеть не могли Лебядкину и пытались использовать это в качестве конкурентного преимущества. То тихоня-Фёдорова вдруг решилась на смелое предположение, что Хазина – такая же отщепенка-затворница, доселе терпевшая вынужденное изгнание и теперь не способная найти контакт с броскими «бэшками». К последнему уроку раздуплился Зуев. Он оставил Хомякова за партой и пошёл проверять свои донжуанские способности в деле. Блондинистые локоны, сладкая мордашка с большим ртом и широкие плечи создавали образ рокового красавчика, которому не отказала ещё ни одна пубертатка. Катя нарочито медленно собирала вещи, чтоб не пропустить, как Зуев будет окучивать новенькую. Игорь, не скрываясь, ждал, чем кончится дело. – Ты – Аня, да? – Лёха преградил путь, мешая пройти к двери. – А ты имбецил, который не может запомнить имя? Собери свои клешни, будь добр, хрена ты раскорячился, – безупречно ласковым тоном, который Гром не хотел бы услышать в своей адрес, попросила Хазина. – Побыстрее. У Зуева закончился словарный запас. Лёха засуетился, не понимая, быковать ли ему в ответ, убирать ли ноги из прохода или продолжать давить очарованием. Очевидно, к его слащавой спортивности Аня оказалась равнодушна, а ничего больше Зуев предъявить не мог. – Го с нами на плато? Будет весело. Игорь почти прочитал по её губам: «Иди нахер», но тут Аня поймала его взгляд, и её лицо опять обрело ту пленительную колючесть, которая заставляла сердце Грома частить. «Сейчас я сделаю подлость, которая приведёт тебя в восторг», – говорили цыганские глаза, насмешливый изгиб рта и ехидно выгнутые брови. – Меня уже пригласил Гром. Оставалось только кивнуть и выйти из-за парты, оттесняя Зуева собственной отнюдь не хилой, как могло показаться, грудью. Аня вручила Игорю рюкзак и преспокойно скрылась за плечом. Лёха попятился, морщась и сигнализируя Хомякову, чтобы дал какую-нибудь подсказку. – Приходите вдвоём, – подхватил тот. – Ты реально не сечёшь? – тоном «ну, ты дебил» продолжила Аня, всей собой демонстрируя, насколько они её утомили. Обхватила Грома за предплечье. – У нас с ним свидание, на кой мне там вы? – С этим… дикарём? – опешил Лёха, оглядывая несуразно длинную Игореву рубашку, неровно подрубленные брюки и стёртые носки ботинок, которыми Гром так-то мог и отделать. Хазина притёрлась щекой к его плечу и стряхнула с рукава ворсинку. – Знаешь ли, мы, дикари, предпочитаем держаться вместе. В стороне от проактивного социума. Аня демонстративно лязгнула своими красивыми зубами и потянула Игоря за собой. Вместе они спустились на первый этаж, повесили сменку в раздевалке и забрали куртки. Десятый «Б» продолжал наблюдать за ними то тут, то там. «Вы слышали, что…» – истерически шептала Громковская Кате, а когда заметила их, сразу же замолчала. Гром подозревал, что одна из них в него влюблена, но никак не мог разобрать, которая. Ему было плевать на обеих. Отойдя метров триста от школы, Аня остановилась под деревом у тротуара, закурила и обожгла Игоря взглядом глаза в глаза. – Чё, малыш, свободен, – она протянула руку за рюкзаком, но Гром качнул головой. – Я провожу. Аня сдержанно выдохнула и стряхнула пепел на землю. Кажется, после всего, что Игорь сделал, Хазиной было неловко грубить ему. Всё-таки некоторые представления о совести и порядочности у неё имелись. Гром догадывался, что весьма общие, размытые и мало контролируемые, но всё же они на него распространялись. – Не знаю, что ты себе выдумал, но про свидание я пошутила, наивная душа. – Жаль. – Послушай, – она приблизилась, чем Игорь воспользовался и вновь украл у неё одну затяжку. Хазина взирала на это не то осуждающе, не то… Он не мог разобрать, как, но было в этом что-то опасное. – Ты хороший парень. У тебя на лбу написано. Кончиками пальцев Аня провела там, где следовало находиться буквам «х-о-р-о-ш-и-й». Опустила глаза, на секунду закусывая губу, прежде чем вернуть уставший, чересчур взрослый взгляд на лицо Игоря. Он внутренне поразился, ведь каждое утро видел похожее выражение глаз в зеркале. «Беззаботность уже не вернуть», – вторила чёрная зыбь напротив. – Таким, как ты, Гром, не место рядом с такими, как я. – Какими? Хазина засмеялась и потёрла щёку основанием ладони, в которой держала сигарету. – Рядом с испорченными, – просмаковала каждый звук последнего слова. Игорь хотел бы слушать её вечно, пускай бы она читала стихи, произносила вслух собственные мысли или кляла его самого, на чём свет стоит. – Я уже научила тебя плохому. Мама заругает, – она щелчком отправила окурок в полёт до ближайшей лужи. Гром хмыкнул, оценив показательный жест, – помнил, как бережно она паковала предыдущие табачные останки в упаковку из-под шоколада, которую выбросила в одну из урн, пока они шли от школы, как не стала выкидывать в мусорный бак у школьного забора: мало ли что. – У меня нет матери, – Игорь увидел, как дрогнули Анины губы, но она тут же их стиснула, сминая слова соболезнования. – Сбежала от папы к любовнику, когда мне исполнилось пять. Тёмно-серый капюшон куртки подчёркивал хрустальность лица Хазиной. Словно хрупкая статуэтка из коллекции тёти Лены, которую та хранила в серванте за стеклом. Не прикасаться. Не дышать. Иначе рассыплется мелким острым крошевом, рассечёт кожу и проникнет в кровеносную систему. – Я не сбегу. Сделаю так, чтобы сбежал ты. Боже, в этом вся проблема, – Аня развела руками и покачала головой. – Сколько тебе? Шестнадцать? Семнадцать? А ты навыдумывал про одну тёлку – и на всю жизнь. Уже всё про мать выложил, сейчас про отца начнёшь затирать. Завтра с ним знакомиться пойдём? – Его тоже нет, – она действительно будила в нём нечто тёмное. Игорь наслаждался тем, как Хазина хмурится, сожалея о язвительных словах, как с неё слетает флёр пацанки, обнажая девчачью трогательность с её желанием выразить сочувствие. – Он погиб при исполнении. Коррумпированный коллега застрелил. Аня закрыла глаза, и Гром обратил внимание, какие пышные у неё ресницы без всякого следа туши. Красоту лица не портили ни едва заметные крапинки веснушек, ни крохотная горбинка на носу. – Поверь, Игорь, твоя трагическая жизнь не выдержит ещё и меня. – Брось, меня давно не заставляли страдать, – Гром подал руку. Аня не приняла, развернулась и пошла дальше по тротуару. – В любом случае, ты мне задолжала. За обоих родителей. Откуда ты приехала? – Из Москвы. Отцу предложили должность, и он потащил нас сюда. Сказал, что я не доросла диктовать, где предпочитаю жить. – В Санкт-Петербурге не так уж плохо. Игорь посчитал за победу то, что Хазина чуть замедлила шаг и разговорилась. Грому не случалось встречать настолько противоречивых людей. Ему даже почудилось, что в самом деле Аня не против отогреться в чужом тепле, приоткрыть тяжёлые створки железобетонной души. Просто действовать предстояло исподволь. – Тоже верно. Здесь пока нет свары шавок, готовых лизать полковнику Хазину зад, их драных детишек, с которыми я обязана общаться, чтобы ненароком не нарушить прочные деловые связи. Лучше бы мой отец был мусульманином, и я носила бы хиджаб, чем терпеть всё это говно с улыбочками и этичным общением. Сидела бы блаженно взаперти. – Ты не похожа на ту, которая готова стерпеть ограничения и с утра до ночи заниматься хозяйством. Аня хмыкнула, одаривая Игоря секундной благосклонностью, и шагнула берцами прямо в лужу, загребая первую опавшую листву. Не обращала внимания на мелкий дождь, сыплющий капли в лицо. – Ты прав. По крайней мере, расправа надо мной была бы мгновенной, а не превратилась в бесконечную пытку. А что насчёт тебя? Ты детдомовский? – Напарник отца с женой взяли опекунство. Они остановились у круглой высотки с серьёзной оградой и калиткой на магнитном замкé. Из неё выскочила дамочка в розовом спортивном костюме, усыпанном блёстками, и неизвестно, что было больше, – её собачка или надутый филлерами рот. Аню повеселило поражённое выражение Игорева лица: он таких женщин видел только в американском кино. – Это Марика, любовница одного олигарха. Если хочешь, вот вторая причина, почему нам не стоит идти на реальное свидание. – Марика? – Не тупи, Гром. Я тебе не пара. Королевы не выходят замуж за пастухов. Аня выдернула у него из рук рюкзак и скрылась в своём надёжно охраняемом царстве.