Судьба бабочки

Вечер был обычный, туманный. Война шла 53 дня. Отец ушёл ещё три недели назад, несмотря на возраст. Видимо, на границе всё было плохо. Тогда фашисты пришли, начали отстукивать своими маленькими шагами по нашей земле. В наш с матерью дом никто не поселился: видно не понравилось им, что мы прямо около фермы, где то и дело петухи кричат, да коровы мычат. — Убила бы, проклятых, - говорила мама каждый раз, как в окно смотрела и видела чужие формы. — Не горячитесь, матушка, скоро уйдут, - я бережно гладил её по плечу, после чего она уныло гладила мои волосы холодными руками. Видно всё отца вспоминает, а как вспомнит, так и хладеет, да смотрит в одну точку. Чужие войска были у нас долго. За пару месяцев ничего особо не происходило, но потом повесили наших троих человек. Матушка после этого стала совсем мало говорить, то и дело прижмет меня к своей груди, так и начнёт тихо шептать: "Спи спокойно, обойдётся, всё обойдется", и молча я смотрел на засохшие слезы на её худых, втянутых щеках. Ответа от отца долго не было, и мы стали думать, что не увидим его уже на этом белом свете. Несмотря на эти беспокойные события, мы всё равно учились и работали. Я не смог ездить теперь в город, поэтому лично показывал детям, как правильно держать в руках оружие. Только дело это было секретное: фашистам нельзя было знать об этом, иначе меня и, наверняка, многих детей расстреляли бы на месте. Матушка узнала об этом через несколько недель, да упала на стул. Тогда её бледнолицый вид показался мне ещё худее и мрачнее, словно дотронься до неё — и рассыпется, словно хрупкий песок. Говорила она мало, но по делу. — Молчком сиди, иначе убьют, повесят, - сказала она тихо, наливая суп мне в тарелку. Порой она сильно гневалась, и как вечером начнёт, так мы до утра и просидим. — Пусть уходят. Земля-то наша уже еле живая, а они все ездят, возникают. Наглые до скрипа зубов. Знал бы ты, как я их невзлюбила, как же я устала сжимать кулаки этим рожам противным и настолько беспощадным... Мать прямо в лица иностранцам высказывала своё мнение о них и улыбалась, что тем казалось, что она что-то доброе говорит, а я только стою да молчу около двери, вцепившись дрожащими пальцами в косяк двери. Ещё через месяц наступило то самое утро, которое начиналось также облачно, также обычно, как и каждый день. И это было последнее доброе утро на очень долгое время. Не успев нормально одеться, нас с матушкой выгнали из дома в домашних лохмотьях, сказали наскоро собрать поесть и выставили перед полем. Собрался весь народ с нашего маленького поселения: там я увидел и детей, и стариков — всех, кого знал с самого детства. Солнце пекло и туманило голову, а фашисты что-то говорили на родном, распределяя людей по кучкам. — Нас увозят? - я спросил у матери тихо, поняв лишь пару слов чужого языка. Поначалу она молчала, а потом лишь посмотрела на меня своими большими материнскими глазами, и мне показалось, что она плачет. Но ни слезинки не вытекло из её глубоких печальных глаз, она только крепко сжала мою руку своей, тёплой, худой и дрожащей. Только тогда я заметил, насколько она исхудала за всё это время. На нас указал чужак рукой, и несколько других людей в формах отвели нас к кузову. Мы встали около него, и тут подошёл переводчик, чье лицо мне смутно казалось знакомым. Он начал нам переводить: — Солдаты, патриоты, сделайте шаг вперёд. Вперёд вышло несколько уже отслуживших мужчин, и тут за одним из них выбежала девочка: — Папа, Папочка! Не уходи, встань обратно! Он не солдат, клянусь! - девочка беспомощно дёргала отца за рукав и кричала. Через несколько секунд фашист схватил её и кинул в метре от себя, в добавок пнув ногой. У отца девочки потёк холодный пот. Он сделал шаг к дочери, но его ударили гирями под коленями. — Стойте! Что вы себе позволяете, это же просто ребёнок! - вскричал я, подбегая к лежащей на земле девочке, у которой кровь сочилась из ран на коленях и локтях. Я встал и посмотрел прямо в бесчувственные глаза чужаков. Ко мне подошёл мужик, весивший раза в два больше меня: хотел развесить мне оплеуху, но я вовремя сориентировался и, отклонившись, несильно оттолкнул его от себя. И лучше бы я этого не делал. Меня не стали даже далеко отводить, избили прямо при всех. Били чем попало: то гирей разобьют колени, то руками по щеке дадут, то ногой пнут. Хорошо, что не умер ещё. Когда закончили меня бить, сел я на земле безмолвно, и вспомнил слова матери, чтоб молчком сидел.. Я поднял виноватый взгляд, подумав о матери, и увидел её лицо, совсем на её не похожее: она словно призрака увидела, и словно хотела бежать, но ноги одеревенели так, что стояла она, как вкопанная.