Под рубашкой

«Всё тайное становится явным» – популярная с недавних пор пословица, частенько выходящая Миямуре боком. Всё тайное, хах. А если отчаянно не хочется, чтобы это самое «тайное» наружу выходило?? К несчастью, сейчас никак не выйдет избежать своей незавидной участи: его буквально зажали – так подло, так… неожиданно, что хочется стукнуть себя по голове и громко, на грани истерики, спросить «– Миямура, ты идиот?» И, покорно кивнув, ответить «да». Потому что только он мог так глупо попасться! Красные глаза смотрят внимательно, как учитель на коряво написанную теорему Пифагора ручкой бледнеющего троечника; рука, тонкая, худощавее, чем у «тихони класса», впечатана в стену у тёмной головы и отрезает все пути отхода. Но Миямура, наверное, даже без этого препятствия не посмел бы сбежать: сейчас во взгляде друга появляется что-то такое, что заставляет его нервно сглотнуть. Чёрт, и зачем он только потащился в этот коридор? Знал же, что сейчас здесь никого нет и не будет уже до завтра! Скоро же каникулы!! Последнее вынуждает появиться перед глазами образ Хори. Злая девчонка глядит, как всегда, высокомерно непомерно властно. Мол, успокойся уже, чего снова встал столбом?, ты мой раб, знай своё место. А Миямура ведь просто хочет любви и капельку заботы… Тут Сэнгоку начинает шевелиться. Мысли мигом разбегаются кто куда, стоит ему наклониться ближе. «Ещё чуть-чуть, и это будет неприлично», – мелькает в голове мысль, пока сам синеглазый парень панически трясётся. Надвигающаяся «кара» совсем близко, он это чувствует. Спрашивается только, за какие такие грехи?! Идзуми не знает, что делать. Настолько близко к его тайне не подбирался никто; Хори и Йошикава не в счёт, им он сам всё рассказал, пускай и под натиском обстоятельств, но ЭТО… Сэнгоку… оказался настойчивее, чем он предполагал. Намного настойчивее. И намного проницательнее. «И чего только привязался?» – до сих пор не понимает Миямура, неуверенно смотря на друга в ответ. «Всё ведь нормально было… Чего пристал?!» – Миямура. Обладатель роскошной фамилии и копны лохматых волос дёргается всем телом, как при припадке: ну кто, КТО, скажите на милость, произносит чужое имя ТАК?! Так властно, ровно, звучно, хотя и без крика... Отчего-то синеглазого начинает ощутимо так потряхивать от произношения собственных иероглифов подобным тоном. Так его не цеплял ни оклик вроде как девушки, когда та недовольна или, наоборот, рада, ни родителей, когда накосячил, ни когда-либо ещё. Чужой голос, всегда не слишком громкий, а теперь и вовсе едва превышающий шёпот, кажется нереальным. В тишине пустующего кабинета он звенит громче стали катан Иуры. – Д-да?.. – выдавливает из себя не самый лучший ученик, выглядящий ботаном, но с недавних пор подстригшийся (что обладателя тонких красных волос угнетало), старательно отводит взгляд, потому что вот теперь сил смотреть в ответ на президента у него совершенно нет. А тот будто и не замечает – или просто делает вид? – чужой странной и чересчур сильной реакции, предпочтя, видимо, доконать несчастного и, так скажем, довести до нервного срыва. «Это он хорошо умеет…» – мелькает воспоминание о розовласой помощнице. И сразу же о бледном лице, на которое спадает красная чёлка, кругах под глазами от стабильного недосыпа и запаха кофе. О Хори мозг предпочитает не думать. – Миямура, – повторяет Сэнгоку, и хочется впервые отвесить другу оплеуху. – Скажи честно… ты… девушка? ..Что?.. Широко распахнувшиеся синие глаза, теперь уже без тени паники – так он удивлён! – смотрят в серьёзные красные… и не понимают, в какой момент ситуация стала такой абсурдной. Прорывает на хохот, синевласый смеётся, прикрывая рот ладонью и сгибаясь пополам, слыша озадаченность Сэнгоку и вскоре его. «Бог ты мой, он придумал себе нечто настолько глупое!!» – звенит в голове ясное, словно колокольчики в храме, а на душе так светло становится и легко, словно гора с плеч упала. Очевидно, от президента Идзуми ожидал чего-то пооригинальнее. М-да. Поспешил он причислять к качествам Сэнгоку проницательность... Однако смешки вскоре прекращаются, а молчание так и наступает. Президент странно молчалив, и Миямура едва успевает это понять и сказать тихое «С-Сэнгоку?..», прежде чем оказаться крепко припечатанным к стене. Опять. Нет, снова. Но в этот раз снова ставший растерянным взгляд спотыкается о прищуренный в злости. – Хватит юлить! Я уже месяц с лишним не могу отделаться от мысли, что с тобой что-то не так!! Неужели... ты болен? – со страхом и непонятной смесью эмоций во взгляде выдыхают в самое лицо. Тонкие пальцы впиваются в плечи пиджака, но вырваться из хватки можно запросто даже Миямуре; тот осознаёт это резко и неожиданно. Сэнгоку... изменился за последнее время: стал мало есть, вечно ходил задумчивым, растеряннее, чем обычно, а сонный вид стал и вовсе его пропускной карточкой. А ещё он стал раздражительнее, тише и с головой ушёл в дела студенческого совета, словно пытался спрятаться от реальности. Или, как понимает сейчас Идзуми, смотря на напряжённое лицо перед собой и плотно сжатые тонкие губы, пытался отделаться от назойливых мыслей и переживаний. Президент тот ещё тревожник... – Сэнгоку... – выдыхает расстроенно Миямура, но его тут же вдавливают в стену сильней. – Да хоть сейчас прекрати уже увиливать! Говори: что с тобой не так?! Я же чувствую, – тут ладонь, на миг отпустившая рукав, проводит линию по груди, быстро, слабо касаясь, едва ли нарушая приличия, так – случайное касание, если бы не цепкий взгляд, – ты не девушка! Тогда что ты прячешь? Шрамы? Следы болезни? Что ещё?! Снова Миямура морщится: его вновь припечатали к стене. Ну сколько можно? Это не больно, просто не особо приятно, когда тебя толкают позвоночником в бетон, к тому же, он холодный. И шершавый. А вот пальцы Сэнгоку, только что касавшиеся тела сквозь рубашку, а теперь снова сжавшиеся на плече, ледяные. Возникшее резко желание их согреть парень отгоняет, даже тряся лохматой головой. – Сэнгоку, – снова выдыхает он, но в этот раз громче. Посылает твёрдый взгляд, заставляя опешить, и наконец говорит: – Мне приятно, что ты так беспокоишься обо мне, но я в полном порядке. Ну, точно буду, если ты отпустишь меня. Сэнгоку мгновение молчит, а потом будто вспоминает о чём-то, отходит, шепчет что-то, то ли извинения, то ли просто бред, и голову опускает, скрывая лицо за чёлкой. Плечи понуры, взгляд устремлён куда-то в пол, а Миямура не знает, как продолжить. Сказать правду теперь кажется единственным правильным решением: он не думал даже, что кто-то воспримет его нежелание ходить в бассейн и вечно закрытый верх так остро. Сэнгоку впору назвать параноиком. И вроде бы чужое ошибочное предположение должно повеселить, но... Идзуми искренне жаль, что он всё это время вводил друга в заблуждение. И мешал тому спокойно жить... – На самом деле... – президент вздрагивает, когда до него доносится тихий голос. В нём слышится лёгкая печаль. – Всё гораздо проще, чем ты думаешь. Слышится шум растёгивающихся пуговиц. Старшеклассник и хочет поднять глаза, увидеть наконец причину, по которой не спал ночами месяц, но боится. Ему неприятно от того, что он вынудил своего замкнутого друга раскрыть свой секрет. Это неправильно, ничего такого он не хотел! Каждый вправе хранить скелеты в шкафу, но... Но... Когда сегодня на обеде он случайно узнал, что Исикава прекрасно осведомлён о том, почему Миямура скрывает тело за одеждой, он задался вопросом: «А почему тогда я не знаю?» И с этого всё понеслось. Честно, он переживал за него. Идзуми был самым хилым из всей их компании, сразу после него самого, конечно. Слухи ползли разные, но самый страшный – что Миямура болен. Серьёзно болен и не факт, что поправится. Сказана эта теория была скорее в шутку, но она потрясла тщедушного президента до глубины души... И до сих пор не отпускала, цепляясь коготками беспокойства в стремительно бьющееся сердце. Взгляд Сэнгоку выражает только отчаянное волнение. Волнение за него. Идзуми это поражает и... Восхищает... Поэтому он без капли сомнения тянется пальцами к пуговицам. «Вот, смотри», – тихо передаёт взгляд, пока хлопок шуршит в руках. Хочется отвернуться, но Сэнгоку сдерживается. Кажется, они поменялись ролями: вечно ссутуленный Миямура стоит с ровной спиной, выражая уверенность, а Какеру... Какеру сам на себя не похож, нервно стискивая пальцами собственную кофту (ему всегда холодно) и плотно сжимая губы. Момент. Уже видны очертания рисунка, но Какеру смотрит не на него. Просвечивающиеся рёбра влекут взор куда сильнее, заставляя нервно сглатывать и ловить себя на том, что хочется прикоснуться. Осторожно, как по хрупкой статуэтке провести ладонью по коже и... Дыхание спирает, и Сэнгоку уже не видит, как рубашка целиком оказывается расстёгнута: отворачивается. А до ушей доносится тихий переливчатый смех. Перед зажмурившимися глазами стоит вполне реальная улыбка. – Сэнгоку, ты же сам так хотел увидеть мой секрет. Так чего отворачиваешься? – лукаво щурятся сбоку, неожиданно приблизившись и заставив вздрогнуть и отпрянуть. Теперь Какеру стыдно. – Я... не хотел тебя принуждать, – выдавливает он, боясь даже глаза на друга поднять. И где тот привычный президент, отвешивающий словесные подзатыльники направо и налево? Кажется, его место занял смущённый старшеклассник с резко проснувшейся совестью. Что ж. Миямуре он кажется настоящим Сэнгоку и нравится. Можно даже чуть-чуть поиздеваться за все потраченные нервы... – Сэнгоку. Сэнго-оку-у... Какеру. При своём имени без суффиксов и приставок парень вздрагивает, широко распахивая глаза; в них столько эмоций, от растерянности до яркого смущения, что Идзуми на миг сам удивляется. А после хмыкает с искрящимися теплом глазами и произносит по слогам его имя: – Ка-ке-ру. Буду тебя теперь так звать. Юноша во весь рот улыбается, а Сэнгоку думает, что готов слушать своё имя из его уст вечность...