Я больше тебе не враг

У яблочного сока отчетливый привкус мёда, а суп с корнем лотоса в этом трактире совсем не такой, как у Яньли. Цзян Чэн вовсе не хотел идти на эту встречу, он лучше бы провёл вечер в библиотеке, или искупался бы в озере. А, может, выпил бы вина со своими шиди и посидел у костра. Но милостью матушки и предупреждающе искрящегося на её пальце Цзыдяня, он отправился на свидание вслепую. Второе в его жизни, потому что первое было скорее обычными смотринами, и с тех пор минуло уже три года. Честно говоря, даже то, что его отпустили встретиться с девой с глазу на глаз – но в людном месте, чтобы не пошло никаких слухов о неподобающем поведении будущего главы клана, уже вызывало удивление. Похоже, мать неплохо его понимала. Знала, что он не уступает ей в упрямстве, пусть ещё и побаивается, будучи уже на голову выше мадам Юй. Цзян Чэн попросту не согласился бы второй раз на это унизительное мероприятие, где с будущей женой положено общаться под пристальными взглядами родителей и старейшин клана. Делать вид, будто понимаешь что-то в любви и семье, когда тебе всего тринадцать и твои собственные родители давно уже спят по разным покоям. Дева оказалась недурна собой, хотя и несколько простовата, но вот общаться с ней было всё равно что со стенкой – она угрюмо молчала в ответ на его рассказы о резиденции клана, тренировках и о том, как они с Вэй Усянем наперегонки ели арбуз, едва не принявшись и за корки, когда ничего не осталось, а победителя всё не было. В какой-то момент будущему главе клана стало даже легко и почти весело – ведь обычно мысли об избраннице и свадьбе навевали у него лишь тоску и воспоминания о «двадцати четырёх образцах сыновьей почтительности». Не то чтобы он собирался спать в покоях родителей, как восьмилетний У Мэн в одной из глав книги, лишь бы комары кусали его, а не их. Таких мелких жертв от него не требовали, ему полагались жертвы более масштабные – о физическом благополучии старших Цзянов позаботятся лекари. Однако сейчас Цзян Чэн больше занят раздумьями о том, как в следующий раз своровать лотосов так, чтобы старик – хозяин пруда, не избил бамбуковой палкой, а если кому и досталось бы, то Вэй Усяню, а не ему. И чтобы этот неугомонный бесстыдник не звал больше Лань Ванцзи в гости – от одного его имени у Цзян Чэна сводило скулы. Лань Чжань такой благородный, такой достойный. «Я попрошу дядю Цзяна устроить его в моей комнате, если он тебе так не по душе». Как будто ему было бы по душе, ночуй Ванцзи вместе с Вэй Усянем. Бесстыдник. Его изводил, да ещё и Второго Нефрита собирался доконать. Обнаружив себя улыбающимся, Ваньинь оглядывает посетителей трактира, благоразумно на них не глазеющих, а занятых своей трапезой – лишь пиалы стучали о дерево стола реже да тише обычного; и остановил взгляд на деве. Её отец был купцом – естественно, не крестьянином же. Она была старшей из трёх дочерей, и этот союз мог бы стать очень удачным, вот только по её выражению лица Цзян Чэн понимал, что не слишком-то она желает нарожать ему побольше отпрысков да поскорее. – А вы чем хотели бы заниматься, дева Фан? – неожиданно спрашивает он, всё ещё несколько обескураженный тем, что ей претило выйти замуж за такую выгодную партию и жить, словно за каменной стеной. Она оживает – теперь на лице появляется мечтательная улыбка, даже глаза да голос становятся совсем другими. – Я мечтаю лечить животных, – без всякого стеснения признаётся она, хотя подобные слова в присутствии мужчин только курам на смех. – Лошадей, собак, кошек. Ослов, козлов, коров. У меня недурные способности. Но толку от этого, если от меня требуют правильно разливать чай, да вышивать платки на память жениху, – она совсем не церемониально взмахивает рукавом нежно-голубого ханьфу, едва не угодив локтем в пиалу с супом. Цзян Чэн вдруг думает о матери, которая, если захотела, могла бы и лечить домашний скот, и укрощать тигров, а, может, возводить дворцы или даосские пагоды, и ему становится тоскливо. Девушка хотя бы знает, чего хочет, пусть и не может это получить. Он же вовсе не имел ничего своего, лишь чужие надежды и планы. Противиться женитьбе было бессмысленно. Но он не желает портить жизнь деве, мечтающей о чём-то прямо противоположном, нежели договорной брак. «Надо же», – думает он, бредя обратно в Ляньхуа, – «В кои-то веки я смирился со своей участью, а мне попалась девица, не желающая того же, что и я». Размышления о насмешках судьбы позволяют ему отвлечься от мыслей о том, как недовольна будет госпожа Юй, стоит ей услышать о том, что помолвке не состояться. Он находит мать в Зале Познания Меча – одну, без отца или служанок. Так даже лучше. – Дикого гуся в дом семьи Фан не посылайте, матушка, – устало приветствует её Цзян Чэн, поклонившись. – Да и без гаданий на карточках тоже можно обойтись. Юй Цзыюань кривит губы в усмешке, и Ваньиню вдруг приходит в голову, что он, наверное, большую часть времени выглядит её копией противоположного пола. – Не угодила? – неожиданно спокойно спрашивает мать. Цзян Чэну вдруг чудится тонкий звон колокольчика ясности. Откуда? Он ведь стоит ровно, не двигаясь. За крайней правой балкой у двери будто бы мелькает алая лента. – Она этого не желает, – так же спокойно отвечает Ваньинь. – Я так не хочу. Простите, если разочаровал. Матушка не видит смысла спорить. Да и аргумент ей кажется железным, судя по изменившемуся взгляду. *** – По ассоциации со стихиями сторонам света приписывают и цвета. Восток – зелёный, как дерево; Юг – красный, как огонь; Запад – белый, как металл; Север – черный, как вода; Центр – желтый, как земля. Учитель говорит неспешно, по обыкновению прохаживаясь между рядами адептов, чем в корне отличается от статуеподобного Лань Цижэня. Вэй Усянь всё равно ёрзает на месте и пускает в спину своего шиди бумажки с наспех начерченными тушью иероглифами. Как прошло твоё свидание?. – Вэй Усянь, – почти ласково, вкрадчиво обращается учитель Цзян Сюин, – не затруднит назвать кланы по сторонам света? – Восток – зелёный, как дерево Цинхэ Не. Юг – красный, как огонь Цишань Вэнь. Запад – белый, как металл Гусу Лань. Север – черный, как вода Юньмэн Цзян. Центр – желтый, как земля Ланльлин Цзинь. Вэй Ин отвечает скучающе, размеренно. Без запинки. Да и вопрос не такой уж сложный. Учитель продолжает рассказывать дальше. Цзян Чэн не реагирует, но прячет бумажку в рукав, поправляя наручи, и перед сном почему-то так долго её разглядывает, словно она должна явить ему какие-то совсем другие слова. Как будто это не просто каракули надоедливого шисюна, а какой-то талисман. Вэй Усянь не замолкает ни на минуту, стоит им остаться вдвоём, и подначивает Цзян Чэна насчёт сватовства – шутит о красных одеждах, паланкине и месяце, в котором дева будет оплакивать свою добрачную жизнь. – Я бы добрых полгода только и рыдал, если б узнал, что предстоит выйти за кого-то вроде тебя, – прожевав огромный кусок рыбы, хмыкает шисюн, провожая взглядом Пятого и Шестого шиди, покидающих обеденный зал. – А я бы сразу повесился, достанься мне невеста вроде тебя, – парирует Ваньинь, перемешивая овощи палочками. – Даже свадебные одеяния не стал бы примерять. – Эфо ефё пофему?! – с полным ртом еды фыркает Усянь, едва не подавившись. – Кх-кх-кх. Девушки на пирсе, что продают фрукты считают, что я красив, умён и очень добр. И что моей будущей жене очень повезёт! – Они так говорят, потому что у тебя язык без костей: ты заболтаешь кого угодно, и подружишься хоть с хули-цзином через пять минут после знакомства. – Ну и что с того? Тебе вообще никто не нравится, на тебя любая дева посмотрит, подумает, что ты, возможно, недурён собой. А потом ты нахмуришь брови, и она скажет себе, что ей показалось, и от такого мужа любви и ласки не дождёшься. Любви и ласки в Ваньине было хоть отбавляй – он таял, когда его обнимала Яньли; невольно тянулся вслед за прикосновением в те редкие моменты, когда отец хлопал его по плечу, или заходил справиться о его самочувствии после наказаний, травм на тренировках или, когда он простывал. И, несмотря на ворчание, он половину жизни провёл, таская Вэй Усяня на спине после того, как тот доводил госпожу Юй и получал удар кнутом, и обрабатывал его многострадальную кожу мазью с запахом чайного дерева. Он сжимает челюсти и цедит: – Зато тебе нравятся все без исключения, а это значит, что всерьёз ты не любишь никого. По улыбчивому лицу шисюна пробегает тень. Он ничего не отвечает, что даже странно. И встаёт из-за стола, не доев свою порцию. Ваньинь жалеет о сказанном, хотя и не перестаёт считать это правдой. В жизни Вэй Ина выделялась лишь его шицзе, и иногда Цзян Чэн ловил себя на том, что это ему не нравится. Слово «ревность» он узнаёт сильно позже, гадая, кого из этих двоих – названного брата или родную сестру, ревнует больше. Вэй Ин молчит ещё пару дней, замирая, когда Цзян Фэнмянь с супругой обговаривают возможную партию для сына. Следит за Цзян Чэном, когда тот уходит из своих покоев вечером. А поняв, что шиди идёт тренироваться один, забирается на дерево, пока Ваньинь не видит и просто наблюдает за ним. Так спокойнее. *** «Тебе вообще никто не нравится» – звучит в голове Ваньиня голос шисюна, когда он лежит в просторных покоях, а дева Вэнь приносит ему еду. Сил ответить, что он не голоден, Цзян Чэн не находит. Или попросту не хочет их находить. Тело до сих пор болит от ударов дисциплинарного кнута, а Цзыдянь на руке не искрится, не обдаёт кожу теплом. У него нет сил что-то чувствовать, ведь если он начнёт – то просто скорчится в агонии, захлебнётся в слезах и погибнет окончательно. Гнев, боль утраты и тоска по дому попросту разорвут на части. Ему оставалось лишь бесконечно анализировать произошедшее, пустым взглядом смотря перед собой. Иногда «перед собой» возникал Вэй Ин, с лица которого будто весь цвет исчез. Он больше не улыбался, и это казалось таким странным. Казалось бы, будь у Цзян Чэна силы удивляться. Он пытается направить поток ци, уже зная, что этого не будет, но всё равно слегка вздрагивает, когда не получается. Рассчитывать было не на что, но он всё равно проверяет. Сначала он делал это в день по сто раз – как будто плохо постарался, и если сейчас, именно в этот раз напрячься, всё получится. Ничего не получилось. Потом раз по тридцать на дню. После признания Усяню и остальным присутствующим – утром и вечером. Теперь лишь по утрам, после пробуждения. Это был какой-то болезненный, провальный, очень нужный ему ритуал. Он больше не заклинатель. Он обычный человек. Его меч никогда не станет слушаться его. Кольцо с браслетом, что отдала ему мать перед тем, как погибла, защищая Ляньхуа, никогда не станет слушаться его. Они даже не успели поладить как следует. Он будет болеть, как простой смертный. Стареть, как простой смертный. Его может убить упавшая с крыши черепица. И он в таком состоянии, с такими… нововведениями должен мстить Вэням? Из него исчезала даже злость, хотя раньше казалось, словно он с ней родился, и она ещё пережила бы его на пару мгновений. Он пошёл на поиски тел родителей, чтобы похоронить их как подобает? Какое хорошее объяснение. Увидев отряд заклинателей клана Вэнь Цзян Чэн выскочил из-за угла, не раздумывая ни доли секунды. Ведь иначе они наткнулись бы на Вэй Ина, который отправился купить им еды. Он не успел подумать ничегошеньки. Ни как действовать. Ни что будет. Он просто понял, что не даст им сцапать Вэй Ина. «Кто-то всё же нравится», – с каким-то странным, неуместным, почти истеричным весельем думает Ваньинь, криво ухмыляясь как раз в тот момент, когда Вэнь Цин приносит пиалу с лекарственным снадобьем. *** – Пожалуйста, посмотри ещё раз, – хоть Вэй Усянь и говорит «пожалуйста», его тон скорее требовательный. Вэнь Цин хмурится. Цзян Чэн лежит со снотворной иглой в шее, пока Вэй Ин нарезает бесконечные круги по радиусу его кровати. – Ваше присутствие здесь мне не нравится, Вэй Усянь. И особенно то, что Цзян Ваньинь орёт, как сумасшедший, стоит только мне или Вэнь Нину зайти в комнату. Он всерьёз полагает, что ты намеренно привёл его в западню? Впрочем, не столь важно. Через три дня ты заберёшь своего друга и покинешь это место, я здесь ничем не помогу. Вэй Ину это прекрасно известно. Точнее, лишь то, что она не обязана им ничем, и уже то, что их вообще сюда пустили, было чудом. Если бы не Вэнь Нин… который вынес Цзян Чэна на руках, и которого Усянь сначала схватил за горло – кто знает, где бы они были сейчас. Нет, он знает. Они были бы мертвы. И стоило благодарить за одно только это. Если бы Вэй Ина ранили или избили до полусмерти, если бы отобрали ядро, он бы терпел, стиснув зубы. Но Цзян Чэн… – Прошу вас, дева Вэнь. Я не знаю, какие у него внутренние повреждения, помимо сломанных рёбер, и то, что в его теле больше нет золотого ядра, совсем не облегчает восстановление сейчас, ведь так? – Печень не пальпируется, безболезненная. Селезёнка не пальпируется. Живот безболезненный во всех отделах. Если бы стоял вопрос о разрыве внутренних органов – он бы кричал так, что никакие снадобья не помогли бы. Потеря ядра не ощущается болезненно на физическом уровне. Я полагаю, – вздыхает она, так как труды о перемещении и о природе ядра в принципе, были больше теоретическими. – Скорее, как пустота, поскольку ядро удалили, не повредив плоть напрямую. Возможно, присутствует ноющая боль. Рубец на груди глубокий. Когда затянется, будет гипертрофическим – это значит, что шрам будет выступать над поверхностью кожи. С этим не сделать ничего. Полагаю, при всех остальных обстоятельствах это мелочь. Рёбра срастаются без вмешательства, около шести недель в теле обычного человека. В основном кожные покровы и видимые слизистые без повреждений. – В основном? – холодеет Вэй Ин. – Возможно, есть незначительный отёк внутренних органов. Он спадёт. – По характеру повреждений ты можешь сказать, что именно с ним делали? – Несколько раз ударили дисциплинарным кнутом в область грудины. Затем избивали кулаками, полагаю. Напоследок, разумеется, выжгли ядро. – Это всё? – сжав губы, спрашивает Вэй Ин. Он весь напряжен, словно готов сорваться и уйти прямо сейчас искать возмездия, и лишь возможный ответ Вэнь Цин может заставить его передумать. Когда она понимает, о чём он спрашивает, то слегка медлит – всё же, не то чтобы она настолько пристально рассматривала своего невольного пациента. – Помоги мне перевернуть его. Вэй Ин помогает, закрыв глаза – ему страшно. За прошлые чужие раны, и за свои будущие действия. Пока Вэнь Цин осматривает Цзян Чэна ещё раз, его друг так и остаётся с крепко зажмуренными глазами и часто дышит, пытаясь унять гнев. – Это всё, – уверенно произносит Вэнь Цин. Усянь начинает дышать нормально. *** За то, что дева Вэнь не выгоняет их, Вэй Ин делает буквально всё, что его просят. И что не просят. Готовит еду – попробовав суп, брат и сестра Вэнь настоятельно просят его оставить кулинарное поприще и найти себя в чём-то ещё. Помогает собрать и высушить травы для снадобий. А когда для него нет поручений, пропадает в библиотеке, читая буквально все свитки и книги, где упоминается золотое ядро. Ночью он плохо спит – боится, что к ним ворвутся, что-то заподозрив. Боится, что Цзян Чэн не проснётся. Что больше никогда не будет улыбаться, злиться, кричать. Что останется лишь мертвенно-бледной тенью самого себя. В коротких снах Вэй Ин видит лишь события прошедшей недели – сон во сне, ему буквально видится, как они спят на сырой земле; он ощущает её вкус, вспоминая, как рухнул на колени, пробороздив ими почву, когда не обнаружил Ваньиня за амбаром, где оставил. В горле фантомно встаёт комком та самая булочка маньтоу, с которой он вернулся тогда. – Я хочу, чтобы ты пересадила моё золотое ядро Цзян Чэну, – говорит Вэй Ин в один из похожих тихих дней, когда Вэнь Цин приносит ему чай в библиотеку. – Хорошо придумал, – по обыкновению спокойно отвечает она. – А я хочу пересаживать ядро, если шансы примерно пять из десяти? – Пять из десяти меня устроит. Это половина. Это возможность. – А он этого хочет? Это обман, – с нажимом произносит дева Вэнь. Что ж, не в бровь, а в глаз. Конечно, расскажи он всё как есть, Цзян Чэн не согласился бы. Быть должным до конца своих дней? Отобрать у кого-то то, без чего жизни нет? Для Вэй Ина важно было делать что-то здесь и сейчас, а с последствиями разбираться потом. Цзян Чэн же смотрел вперёд сразу. Вдобавок, он был таким гордым и скрытным. Редко показывал свои настоящие чувства, предпочитая отгораживаться ворчанием и раздражением. Разве мог он позволить, чтобы его так пожалели, сочтя убогим калекой? Нет, о правде здесь и речи не шло. – Ему это нужно, – твёрдо отвечает Вэй Ин. – Цзян Чэн иначе не сможет. Вэнь Цин хочет что-то ответить, но он добавляет: – Я не смогу иначе. – Я никогда не делала этого. Как и любой другой целитель. Прежде никто в здравом рассудке не отдал бы своё золотое ядро другому человеку. Ты осознаёшь, что пойти не так может что угодно? Что ядро, оказавшись вне тела, может рассеяться само по себе, если я ошибусь. И что оно будет утеряно навсегда – вы оба станете обычными людьми. Что ты можешь умереть от последствий этой операции. Что он может умереть. Ты понимаешь это, Вэй Усянь? – Подготовь всё, что нужно, – едва дав ей договорить, отвечает Вэй Ин. – И сообщи, если я могу чем-то помочь. *** Когда они вытаскивают снотворную иглу из тела Ваньиня, тот уже не спешит орать про псов клана Вэнь, предательство и про безрассудство своего шисюна. Он напрягается, пытаясь направить поток ци через разрушенные меридианы, но затем снова падает на подушки, молча пялясь в потолок. Его состояние заметно улучшилось, но это касалось лишь тела. Внутри, разумеется, всё ещё сжирала тоска, гнев и беспомощность: разве что очень тихо, без единой слезы. Вэй Ин преувеличенно бодро ставит на низкий столик у постели тарелку свинины с османтусом. – Ужинать будешь? Разумеется, никто и не думает ему отвечать. Потолок, и тот интереснее. Что ж, ненадолго. – Я знаю, как восстановить твоё золотое ядро. Ты же давно в курсе, что моя мать, саньжэнь Цансэ, была ученицей саньжэнь Баошань. Саньжэнь Баошань, легендарная бессмертная наставница, прожившая много сотен лет; отшельница, которая, по слухам, способна оживлять мёртвых и наращивать плоть на кости! Если кому и под силу восстановить разрушенное золотое ядро – то только ей! Цзян Чэн тут же вскакивает с постели, отбросив одеяло и ошалело глядит на шисюна. Тот невозмутимо цепляет мясо палочками и отправляет кусок себе в рот. – Ешь. Или больше ничего не скажу. Воистину, эта беспрекословная послушность шиди того стоит. Вэй Ин едва не смеётся, когда Цзян Чэн начинает жевать, торопливо глотая пищу. – Ты знаешь, на какой горе… — Знаю. И вскоре отведу тебя туда. Существует множество запретов, о которых тебе необходимо знать, прежде чем отправиться в путь. Иначе же, нарушь ты хоть один — разозлишь наставницу — и для нас с тобой всё будет кончено. Когда поднимешься на гору, нельзя открывать глаза и смотреть вокруг. Тебе нельзя запоминать местонахождение горы, нельзя видеть живущих там людей. И помни, что бы тебе ни приказали делать, ты должен будешь подчиниться. Цзян Чэн лишь кивает много раз подряд, давая понять, что согласится буквально на что угодно сейчас. Впервые за последние пару недель хоть какая-то мысль веселит Вэй Ина. *** Вэнь Цин приходит в библиотеку, где Вэй Ин уже ничего не читает, а просто сидит на пороге, задумчиво пожёвывая травинку. Завтра они должны вести Цзян Чэна на гору. Вэнь Цин с братом отправятся рано утром, но она ещё не спит. Выглядит дева Вэнь как обычно спокойной и бесстрастной, но Усянь напрягается. Что-то не так? Она немного молчит прежде, чем сказать. — Я приготовила множество одурманивающих снадобий. Из голубого лотоса, конопли, снотворного мака. На основе грибов, содержащих псилоцибин. И всё без толку. Я могу усыпить Цзян Ваньиня, но не тебя. Велика вероятность, что это повлияет на ядро. Повредит. Возможно, разрушит. Нет ни одного средства, которое позволило бы тебе заснуть на время этих манипуляций. По её взгляду становится ясно – она знает, что он не откажется. Лишь слегка надеется на это. Вэй Ин усмехается. Она молчит ещё какое-то время, но совсем недолго. Чуда не происходит. — Мы с Вэнь Нином выдвигаемся в час тигра. Вас я ожидаю к часу лошади. Усянь кивает и желает ей доброй ночи. Из них четверых спит сегодня лишь Цзян Чэн. *** Глупо было надеяться, что Ваньинь слепо поверит ему и станет в рот глядеть от восторга, но Усянь рассчитывал, что эйфория от новости о восстановлении ядра у шиди продлится несколько дольше, чем один день. Он донимает Вэй Ина расспросами всю неделю, и тот разбивает чужие сомнения, словно фарфоровые чашки о край стола, раз за разом отвечая, что в самом деле знает гору, что «объяла» Саньжэнь Баошань. — Подумай сам, — невозмутимо говорит он, обняв шиди за плечи, пока они бредут по деревушке недалеко от Илина. — Какой смысл мне врать тебе? Чтобы ты порадовался пару дней, а потом испытал ещё большее разочарование? Они поднимаются до середины горы. Вэй Ин разматывает чёрную ленту со своего запястья и говорит: — Что ж, вот и всё. Дальше ты пойдёшь один. Он становится за спину Ваньиню и завязывает ему глаза, следя, чтобы повязка не располагалась слишком высоко. — Ты хорошо запомнил, что нужно делать? Цзян Чэн лишь кивает. А затем протягивает руку: рассчитывая, вероятно, ухватить ладонь Вэй Ина, но касается пояса, и, подумав секунду, ведёт руку выше, поднимаясь к плечу. И приобнимает. Усянь замирает, растерявшись. — Иди, — совсем тихо произносит он. — Я буду ждать тебя в посёлке внизу. Ваньинь уходит, опираясь о бамбуковый шест, и какое-то время Усянь просто смотрит ему вслед. Он успеет. Без него ничего не начнётся. Вэнь Цин встречает его в пещере на горе – там пахнет полынью, и чем-то приторно-сладким. На камне стоит столешница с несколькими вынутыми из ножен кинжалами. На другой – куча разных пиал, источающих, видимо, все эти ароматы и испускающих тонкий дымок. В руках она держит маленькое полотенце. Вэнь Нин растягивает в руках какого-то червя. — Жила ягненка, — заметив ошарашенный взгляд своего подопытного, поясняет дева Вэнь. — В отличие от нити, напоминает структуру человеческих тканей. Вызовет меньше вопросов. Она не спрашивает ничего: знает, что это бессмысленно. Только командует, и Вэй Ин без промедления исполняет всё. Раздевается, ложится на циновки, повернув голову к Цзян Чэну. Тот словно спит. Хотя, почему словно. Приходится одёрнуть себя, чтобы не думать о всяких глупостях. Пять из десяти шансов. Пять из десяти, пять из десяти… пятьдесят процентов успеха, пятьдесят – провала. Холодно. Здесь холодно. И страшно, чего греха таить. Вдруг что-то пойдёт не так? Он даже не думает о том, что случится, если всё пойдёт так, как нужно. А что думать? Ответ всего один. Если всё пойдёт так, как нужно, у Цзян Чэна снова будет золотое ядро. «Всерьёз ты не любишь никого», — звучит в голове голос шиди. Что-то такое далёкое, сказанное как будто бы миллион жизней назад. Он столько всего сказал после – о том, что Вэй Ин навлёк беду; что лучше бы они оба умерли вместе со старшими Цзянами. «Ну и пусть! Если боишься смерти, так сгинь с глаз и не стой на пути!» «Хватит с меня — убирайся!» «Почему?! Почему?! Почему?! Ты счастлив?! Доволен?!» И сейчас он лежит так близко. Безмолвный, доверившийся. Вэй Ину больно на него смотреть, но взгляда он не отводит. Вэнь Цин начинает с Цзян Чэна. Сначала в руках у неё мелькает острый кинжал, затем появляется длинная игла для прокалывания толстых мышц. Ваньинь ничего не чувствует, но Усянь нащупывает его ладонь — сам не понимая, зачем. — Можно я… тебе не помешает? — Не помешает, — сухо говорит Вэнь Цин. — Но на твоём месте я бы перестала смотреть. Вэй Ин заставляет себя закрыть глаза. Лишившись одного из чувств, он острее ощущает любые звуки и запахи, осязает чужую ладонь в одной своей руке, кусок грубой материи в другой. Становится холоднее. Наступает вечер. Зубы должны бы уже стучать от холода, но его не трясёт, а будто сковывает. Он не смотрит. Думает обо всём подряд. Шицзе… как она там? Скоро ли они увидятся? Она наверняка так им обрадуется. — Открой рот, — просит Вэнь Цин, и когда Усянь исполняет, между зубов ему просовывает полотенце. В ногах, судя по всему, суетится Вэнь Нин, стягивая лодыжки верёвками. «Всерьёз ты не любишь никого», — снова звучит в голове голос шиди. «Похоже, кого-то всё-таки люблю», — обречённо думает Вэй Ин, ощущая прикосновение тёплых пальцев у самого низа живота. Тепло исчезает, его вскоре заменяет холод металла. Он кричит — слабо, задушенно. Во рту пересыхает. Запоздало поняв, что он может и голову разбить, Вэнь Нин фиксирует и её. К исходу третьего утра он позволяет себе отключиться от боли и усталости без всяких снадобий, но лишь после того, как слышит голос Вэнь Нина. — Господин Вэй? Господин Вэй, сработало. *** Когда Вэй Ин просыпается, то слышит какое-то копошение в пещере. — Дева Вэнь? — сипло зовёт он. Раздаются шаги, приближаясь с каждой секундой. Она беззастенчиво ощупывает его – надавливает на грудную клетку, опускается ниже, останавливаясь в паху. Сосредоточенная. Молчаливая. Словно недовольная. — Всё получилось? Как Цзян Чэн? — Ушёл ещё вчера. Ни о чём не догадался. Ядро… функционирует. Вэй Ин проверяет. Никаких духовных сил в теле он не ощущает. Получилось. — Спасибо. Этого ничтожно мало, но… пусть будет в долг? Она поджимает губы. — Это очень дорогой подарок, Вэй Усянь. Точнее, бесценный. Он знает. А что тут ещё скажешь? Это ведь для его шиди. Он бы сделал это ещё раз. И ещё. Столько, сколько потребуется. Голова словно после приличной дозы вина, руки мелко подрагивают и кости ломит, когда он пытается привстать и повернуться к Вэнь Цин. У него жар, кажется. — Спадёт к вечеру, — будто бы читая мысли, говорит она, собирая остатки материалов и оборудования. — Теперь всё будет заживать медленнее, ты должен это понимать. Как будто он не понимает. Вэй Ин снова ложится, чувствуя cолому под головой. Верёвок больше нет. Вэнь Цин набрасывает на него одеяло. И не уходит. — Знаешь, мне должны были отрубить руку, и я так злился. А теперь во мне нет золотого ядра, но мне это безразлично. Я даже рад. Я выдержу, а Цзян Чэн не смог бы. Это бы его уничтожило. Сожрало изнутри. Она ничего не отвечает, но он не просит ответов: сам не понимает, для чего с ней так разоткровенничался. Чтобы ей стали ясны его мотивы? Его тошнит, и он не поднимается ещё какое-то время, хотя очень хочется сорваться отсюда и вприпрыжку сбежать с этой горы, увидеть своего шиди. Радостным. Оставаясь здесь, он заставляет волноваться, но сил встать Вэй Ин сейчас не находит. Ему кажется, что он может свалиться где-нибудь в пути, а это ни к чему. Для Цзян Чэна он придумает что-то правдоподобное. Вот только даже спустя почти неделю после пересадки, когда сил оказывается достаточно, чтобы покинуть пещеру, рассыпавшись напоследок в благодарностях к брату и сестре Вэнь, Усянь не находит главу клана Цзян в том посёлке, где они договорились встретиться. Он заходит в трактир, где ему так странно-приветливо улыбаются, что это настораживает с порога. Что ж, не зря. Он едва успевает обвести взглядом помещение, окинуть странные фигуры в капюшонах за столами, как его настигает удар в грудь – как подло, учитывая, что смотрел он в другую сторону. Вэнь Чао и его шлюха, восхитительно. Вэй Ин морщится от боли. Получилось. У них всё получилось, и этому трусливому выблядку нечего будет у него выжигать. Очень вовремя. От него ждут страха, видимо. Благоговейного ужаса. Да хер им в глотку. Вэй Усянь чертовски зол. За госпожу Юй и дядю Цзяна, за своего шиди. За то, что его дом сделали наблюдательным пунктом для кучки грязных псов, осквернили это место, водрузили клановый знак Цишань Вэнь на воротах. Перебили почти всех адептов. Выжгли Цзян Чэну ядро. Пытали его, трогали своими мерзкими лапищами. Удивительно, но при хорошей памяти Усянь никак не может запомнить, как зовут эту надменную шалаву. Впрочем, какая разница. Можно звать её просто шалавой или сукой, сгодится. Нормального имени она явно не заслужила. Она визжит о том, что он должен с прошлого раза отрубленную руку, и Вэй Ин холодно ухмыляется. Вэнь Чао отвечает: — Нет-нет-нет, не будем торопиться. Мы же с таким трудом нашли этого сопляка. Если отрубить ему руку, будет слишком много крови, вскоре после этого он умрёт, и всё наше веселье закончится. Сначала сожжём его ядро. Я хочу услышать, как он завопит так же, как вопил этот мелкий ублюдок Цзян Чэн! Вот сука. Не стоило вот так упоминать имя шиди. В Вэй Ине клокочет ярость, но какая-то странная, быстро затухает. Ему на самом деле плевать, чем это всё закончится. Главное, что никакого ядра они не смогут у него выжечь, а пытки – пусть веселятся на здоровье. Он не был благородным заклинателем: попал в клан будучи в возрасте уже десяти лет, и значит, у него был отличный шанс обернуться проблемным призраком, и денно и нощно преследовать всех этих ублюдков. О, мёртвым он может принести даже больше неприятностей, чем живым. Восхитительно. Они явно не понимают, чего он вдруг так повеселел. Но ему и в самом деле уже плевать. Это длилось так долго – он не привык разматывать цепочку своих действий за несколько месяцев до или после, и то, что выговаривал ему Цзян Чэн – за то, что шисюн спас Лань Ванцзи в пещере; за то, что заслонил собой девушку, не дав отпечатать на ней клеймо. За то, что он должен был стать погибелью для клана Юньмэн Цзян… это ранило раз за разом в одно и то же место, и каждый удар приходился слабее, но при этом ощущался так же ярко – потому что плоть уже была повреждена. Перед глазами Вэй Ина проносится измученное лицо Лань Чжаня, от резиденции клана которого осталось лишь пепелище; испуганная Мянь-Мянь, почти готовая принять участь быть клеймённой. Он ведь так жаждал защищать тех, кому это нужно. Что же. Какое-то время получалось. *** Стоял месяц цветка сливы, и в воздухе уже витали разнообразные запахи растений, самой весны в целом – всё живое отмирало после низких температур, раскрывалось, начинало жить заново. Люди становились приветливее, дни – длиннее, как и разговоры у костра, работы в поле и безделье на озере, как выдавался свободный день. Лишь один только Цзян Ваньинь на всём севере не менялся с приходом весны. Ни в лучшую сторону, ни даже в худшую – его не радовала хорошая погода, вкус арбузов, локвы или мушмулы. Он всегда был чем-то занят – во всяком случае, старался. А когда не мог отыскать занятие по душе дома, отправлялся в Ланьлин проведать племянника или забрать его к себе на пару месяцев. Вот и сейчас, прибыв за А-Лином в клан Цзинь, Цзян Чэн заклинает мешочек цянькунь, пока вокруг него вьётся маленькая тень в расшитых золотом одеждах. – Дядя, научи меня делать мешочек! Дядя Яо говорит, что мне пока рано. – Малыш, но тебе и в самом деле рано, – мягко возражает Цзян Чэн. Этот ребенок был единственным не только маленьким человеком в мире, с которым Ваньинь хорошо обращался, но и в принципе единственным, кто завоевал его расположение. Сейчас он заряжает мешочек, позволяя племяннику посмотреть, как из бледных иероглифы на нём становятся ярко-оранжевыми. – Мешочек цянькунь нужен для того, чтобы уместить туда много вещей, но при этом сохранить небольшой размер. Он создаётся заклинателем, у которого уже сформировано золотое ядро. И заряжается от ци этого заклинателя, поэтому пока ты не сможешь создать такой. Но это ненадолго – тебе их столько придётся сделать, надоест ещё. – А их нужно много? – задумывается А-Лин, глядя на то, как дядя складывает в мешочек его вещи – любимые книги, одежду. – А Фея туда поместится? Цзян Чэн от души хохочет, представив в мешке цянькунь пушистую любимицу Цзинь Лина. – Не то чтобы их нужно много для одного заклинателя, но ты будешь делать их для товарищей по клану, да и собственные поначалу будут изнашиваться и приходить в негодность. Я в своём самом первом мешочке забыл любимую книгу со сказками. Так и не смог достать, когда он сломался. Твоя бабушка заставила меня собственноручно переписать ещё десять экземпляров этой книги взамен той, что я потерял. А Фея туда, конечно, влезет, но с живыми существами не советую экспериментировать. Однажды мой… друг засунул ящерицу в мешочек, и через месяц вспомнил о ней – она засохла. Ещё шутил, что надо было ей туда пиалу с водой положить – глядишь, выжила бы. Цзян Чэн качает головой. Вот ведь болван. Нелепая нежность прошивает его вместе с горечью и чувством вины. Перед ним. За него. – Надо попробовать! – восторженно восклицает А-Лин, заставив своего дядю вздрогнуть. И не столько от того, что племянник порывается повторить что-то из проделок Вэй Усяня, а от того, что это в принципе была не первая затея шисюна Цзян Чэна, которую А-Лин встречает с восторгом. – Он наверняка научил бы тебя заклинать книжки, чтобы там появлялись нужные иллюстрации; воровать лотосы в озере и как съесть целый арбуз за время, пока горит палочка благовония, – с лёгкой грустью замечает Ваньинь. – А это возможно? – с интересом спрашивает А-Лин, глядя на то, как в мешочек без проблем помещается его детский меч. «Ещё как, малыш!» – в голове Ваньиня раздаётся весёлый голос шисюна. Семилетний парень, энергии которого хватило бы на армию заклинателей, всегда отвлекает Цзян Чэна от своих забот – слишком много занимает собой времени, пространства, сил – в общем, всего, и иногда глава клана Цзян после недельного пребывания племянника в гостях просто падал от усталости, потому что был истощен как в пределах собственной ци, так и физического тела. Но вместе с тем, по мере взросления Цзинь Лина, его дядя всё больше начинал скучать по Вэй Ину. Малой напоминал многих людей сразу. Павлина – у него единственного из клана Цзинь были не такие тёмные волосы и специфический разрез глаз, которые сын унаследовал. Яньли – за немногословность и мягкость характера, которую, впрочем, Ваньинь старался адаптировать с учётом того, в каком месте племянник рос. Получилось даже чересчур, и иногда парень напоминал уже самого Ваньиня – только брови хмурил не грозно, а смешно, а угрозы переломать ноги пока никто не мог воспринять всерьёз из-за его роста. Но если похожесть на тех, с кем А-Лин был связан кровно, вполне объяснялась, то чем оправдать вечную тягу к экспериментам, приключениям и разного рода безрассудствам, глава Цзян не знал. Мэн Яо хотел, чтобы Цзинь Лин прилежно учился и умел красиво писать, играть на гуцине, знал арифметику и учился стрелять из лука. А-Лин же интереса ради препарировал лягушек, мастерил воздушных змеев, и в единственный раз отправившись в Гусу вместе со своим младшим дядей, нашёл там брешь в десятке правил, умертвив землеройку аккурат перед воротами Юньшэна. Ваньинь вспоминает книгу рисунков «правила выживания в Гусу Лань», которую придумал Вэй Усянь, и смеётся. В Облачных Глубинах запрещено было перебираться через стену наружу, но через врата никто не запрещал, чем шисюн и пользовался, подарив Лань Цижэню прекрасный трактат с иллюстрациями обхода правил и повод для их пересмотра. После того, как Вэй Усянь покинул Юньшэн, правил стало не три тысячи, а четыре. Вэй Ин считал, что это успех. Цзинь Лин был живым напоминанием о гибели обоих своих родителей. Одна маленькая жизнь словно разматывала такую ужасающе трагичную цепочку событий, связывала так много судеб. Цзян Ваньинь предпочёл бы, чтобы его ещё раз огрели дисциплинарным кнутом, чем стать деверем Цзинь Гуанъяо. Он и подумать не мог, что однажды ему придётся воспитывать сына А-Ли. Объяснять маленькому ребёнку, который уже сполна столкнулся со злобой и жестокостью ровесников, что родители не отказались от него и не бросили. А что погибли, и потому А-Лин живёт то у одного дяди, то у другого. В Ляньхуа задирать мальчика было некому – местные мальчишки глазели на меч Цзинь Лина и просили подержать, звали запускать с ними воздушных змеев – и Ваньинь в очередной раз радовался, что основателю его клана не пришло в голову закрыться ото всех, как обычно поступали заклинательские школы. Что происходило в башне Кои, он мог только гадать. Когда А-Лин начинал щуриться, прямо как Мэн Яо, Цзян Чэна бросало в дрожь, а сам он бросал все дела на своего заместителя и вёл племянника на рыбалку. Гулял с ним по лесу. Учил плести сети для мелкой нечисти, пусть пока А-Лин и не мог вливать в заклинательский реквизит магию. И каллиграфии тоже учил – вспоминая, как матушка приходила иногда на его занятия, чтобы сесть рядом с учителем и наблюдать, правильно ли Ваньинь наклоняет перо. Треск Цзыдяня и его характерное свечение подсказывали, что неправильно. «Интересно», – думает Цзян Чэн, – «Ты делал буквально всё лучше всех. Просто играючи, или отчасти от нежелания получить кнутом по заднице?». – Дядя, – как-то спрашивает племянник, глядя на то, как сосредоточенно Цзян Чэн отвечает на письменные прошения. – А почему ты не женат? Ваньинь шлёпает подпись и откладывает перо в сторону, хмуро сведя брови на переносице. Просьба старосты ближайшей деревни прислать сотню адептов на помощь в расследовании массовой гибели куриц вмиг перестаёт казаться такой уж абсурдной. – А почему я должен быть женат? – надеясь потянуть время, интересуется Цзян Чэн. – Кланом я руковожу вполне эффективно. У меня есть помощники, на которых я могу оставить дела в случае необходимости. Ради улучшения жилищных или финансовых условий жениться мне не нужно, я же не крестьянин. Боги, мальчишка так быстро растёт, а на свидание Цзян Чэн в последний раз ходил ещё в ту пору, когда была жива матушка. Цзинь Лин отвечает, как любой семилетний мальчик – не беря во внимание выгоду, и в лучшем случае поняв, каково это – жениться, чтобы запасать больше риса. – Потому что, когда люди любят друг друга, они женятся. Так сказал дядя Яо. Что мама с папой любили друг друга, поэтому поженились. – Что ж, дядя Яо определённо прав, – хмыкает Ваньинь, – твои мама с папой действительно очень любили друг друга, поэтому поженились, и у них появился ты. Однако не всегда люди женятся по любви. «Как твой дядя Яо, например», – со злорадством думает Ваньинь, вспоминая, что жену этого сына шлюхи видел всего раз или два за время их брака, и она явно не была в восторге от мужа. Но старалась это скрыть. – Иногда бедные женятся ради выгоды. Да и богатые тоже – чтобы завести наследников. – А у тебя нет наследников? – Нет, малыш, у меня нет отпрысков и заводить их я не намерен. Когда я умру, кланом станешь руководить ты или мой заместитель. – Ты не хочешь жениться, потому что у тебя много денег? – так и не понимает А-Лин. Цзян Чэн, если честно, начинает злиться. – Потому что я никого не люблю, – гаркает он, встав из-за стола и позвав слуг колокольчиком. Маленькому господину пора искупаться, лечь спать и не задавать больше глупых вопросов. *** – Только золотая ци, текущая по меридианам из средоточия дао, способна менять реальность за пределами тела заклинателя, наполнять силой талисманы, горные массивы и духовное оружие. Ваньинь не больно-то слушает. Миншэнг – его самый старый, мудрый, опытный и всё в этом духе лекарь, порхает над лежащим на жёсткой койке без циновок телом, внимательно осматривая и ощупывая. Цзян Чэн молча смотрит. – Пятый сверху вихревой поток разрушен. Что до остальных шести… теменной и затылочный неплохо развиты. Горловой и грудной – хуже. А у копчика и промежности у него они мельче, чем у простых смертных. Если говорить теоретически, разрушенное ядро ничем не отличается от шести остальных вихревых потоков. Значит, если влить ци в оставшиеся шесть, можно попробовать вернуть заклинателю былую силу. Ну, можно было бы, будь он жив. Ваньинь скептически приподнимает бровь. Если уж ему когда-то требовалось отыскать вместе с шисюном на горе женщину, которая практиковала дао более трёх сотен лет, чтобы восстановить разрушенное ядро, что в таком случае мог сделать пятидесятилетний лекарь клана, которому всю жизнь приходилось варить снадобья и делать пилюли с порошками? – Ты его даже не вскрыл, – справедливо отмечает он, вглядываясь в лицо своего погибшего ученика. – С каких пор на охоте можно встретить чудовищ, способных рассеять золотое ядро? Я ожидал, что ты скажешь, будто он погиб из-за внутренних повреждений. И с каких пор после потери ядра умирают, а не становятся обычным человеком? Что ж, глава клана Цзян знает, о чём говорит, к сожалению. Однако следующие слова Миншенга заставляют его нахмуриться. – Я проведу вскрытие, однако разрушение ядра происходит практически бесконтактно – необязательно резать заклинателя или избивать, чтобы лишить духовной силы. Разумеется, Ваньинь помнит, что Вэнь Чжулю расплавил его ядро просто прикоснувшись к нему через кожу, однако что-то в словах лекаря ему всё равно не нравится. Например, то, что у него имелся достаточно чёткий шрам в паху – вероятно, после восстановления ядра. Он никогда не спрашивал об этом – было не у кого. Вэй Усянь ничего не знал о технике наставницы своей матери, а лекари и вовсе не слышали о том, что ядро можно восстановить. – А если бы кто-то восстанавливал ядро, – медленно произносит Цзян Чэн, делая паузу прежде, чем добавить, – для этого нужно было бы делать разрезы в области дяньтяня? Цзян Миншэнг хмурится. – Мой глава, – вежливо кланяется он. Ваньинь заметил, что люди в его клане так делали прежде, чем сказать ему что-то неприятное, что могло бы вызвать его гнев. – Восстановление ядра носит лишь теоретический характер. Лекарь Лань Хэн из Гусу в своём трактате сотню лет назад предполагал, что это возможно, но речь шла о многолетних практиках, как если бы человек создавал ядро с нуля, только-только попав в клан заклинателей. И что для восстановления разрушенного ядра предполагается постоянное употребление порошков из лекарственных трав, поскольку физическое тело вряд ли с большой охотой принялось бы формировать золотое ядро повторно. Хирургическая операция, смею предположить, делалась бы в случае пересадки ядра, как описывала в своей работе Вэнь Цин из Цишань. В таком случае действительно имели бы место быть надрезы в области слепой кишки. Простите, в области дяньтяня. – А есть зрячая? – глухо переспрашивает Ваньинь, на которого словно ведро холодной воды вылили. Вэнь Цин из Цишань… пересадка. Шрам в паху. – Простите, мой глава? – Слепая кишка, говоришь. Разве есть зрячая? – чувствуя, как в груди ворочается что-то очень тяжелое, вновь отзывается Ваньинь. – Я пойду. Пожалуйста, сообщи мне после вскрытия, что удалось установить, я напишу письмо родителям погибшего адепта. Тёмный путь, который предполагает использование энергии извне, и практикуется заклинателями, которые не могут позволить себе путь меча. Поскольку они были слишком слабы, чтобы сформировать золотое ядро. Они не могли пользоваться духовным оружием, потому что по своим способностям являлись практически обычными людьми. И не могли использовать меч. Вэй Усянь перестал пользоваться мечом сразу, как Цзян Чэн встретил его вместе с Лань Ванцзи тогда на почтовой станции. Он не прирезал Вэнь Чао, а использовал тёмных духов-марионеток. Ваньинь никогда не задумывался, почему шисюн перестал носить меч, полагая, что тот просто стал настолько наглым и безалаберным, но сейчас эта мысль не даёт ему покоя. Почему Вэй Ин никогда больше не взял в руки Суйбянь? Почему ушёл в Илин с остатками клана Вэнь? Откуда знал, ни разу не видев и слышав-то всего пару раз в жизни о наставнице своей матери, на какой горе она находится? Почему пропал на три долгих месяца после того, как Цзян Чэн спустился с той горы? И почему у самого Цзян Чэна долбанный шрам в области слепой кишки, прямо там, где располагается золотое ядро? Был ли такой же шрам у шисюна? В библиотеке клана он ничего не находит о том, есть ли способ «нащупать» у ядра какую-то память. Да и в Гусу, как пишет Лань Сичэнь, таких книг не находится. Есть куча всего о том, как развить ядро, улучшить свои способности, не допустить искажения ци. А вот о том, что включало бы в себя идею того, что ядро и заклинатель могут рассматриваться как отдельные единицы, нет ничего. У Не Хуайсана самая большая библиотека на эту тему – в основном там находятся несколько… параноидальные труды о том, что будет, если настигнет искажение ци; как не допустить искажения ци; как правильно пропускать через меридианы потоки ци; и по традиции, из юношеского – как избавиться от энергии ян. Если кратко – в постели. Через полгода или около того, Цзян Чэн наведывается в башню Кои, чтобы забрать Цзинь Лина на праздник середины осени – в Юньмэне он был особенно хорош, хотя в Ланьлине, конечно, пыли в глаза пускали больше, и глава клана Цзинь поспорил бы, у кого гуляния проходят с большим размахом. И пока Ваньинь ждёт, когда племянник соберётся, предоставляя А-Лину позаботиться об этом самостоятельно, то совершенно бессовестно пробирается в хранилище артефактов Гуанъяо, где на отлитой золотом подставке покоится Суйбянь. Ваньинь прикрывает глаза. Ему резко становится нехорошо – голова кружится и во рту пересыхает. Его меч. Вэй Усянь преследовал его каждый день – в родном доме, где они выросли, но теперь главе клана лишь иногда чудился там его смех. Черты его характера проглядывали и в племяннике, и вообще – куда бы Ваньинь ни отправился, ему всегда вспоминался шисюн. Либо в контексте «мы здесь были», либо «а здесь не были, вот бы показать ему это место». Он видел Вэй Усяня в городах, и в людях тоже, и меч… не должен был удивить, наверное, но он более осязаем, чем всё остальное – напоминал о том, что Вэй Усянь жил на этом свете. Что сражался, был рядом с Ваньинем. Цзян Чэн медленно проводит двумя пальцами по ножнам, ощущая приятную прохладу металла. Меч мягко светится. Уже понимая, что произойдёт дальше, глава Цзян просто стоит и смотрит на чужое духовное оружие, не желая иметь подтверждение той мысли, что пожирала его последние полгода. Может, просто развернуться, уйти, и не узнать правды? Но Цзян Чэн никогда не тешил себя обманом, и резко дёргает за рукоять, вытаскивая меч из ножен. И хохочет, едва не согнувшись пополам – так сильно смеётся, что даже живот болит. А ещё почему-то плохо видно комнату из-за слёз, что застилают глаза. Меч лежит в руке даже лучше его собственного. *** После смерти Вэй Усяня прошло почти десять лет. Цзян Чэн хотел бы сказать себе, что неплохо справляется с болью, но на самом деле он лишь прячет её глубже и глубже – запирает всё, что чувствует, помимо гнева – это было привычным, от гнева проще было освободиться, да и остальные привыкли, что он озлобленный, жестокий и неприятный тип. Репутацию нужно было поддерживать. А что? Отлично ведь работало. С ним даже на совете кланов никто не разговаривал после официального приёма. Он регулярно убирается в храме предков сам – не доверяя эту заботу слугам, потому что хоть что-то должен был делать самостоятельно. Бесконечное делегирование обязанностей его утомляло, он и заместителя-то себе завёл только после того, как понял, что не сможет разорваться и останется похоронен под грудой писем и прошений, если не поручит их кому-нибудь ещё. Десять лет прошло и со дня смерти сестры, и её мужа. Цзинь Гуанъяо по обыкновению в этот день являлся лично или присылал скорбное письмо, которое Ваньинь даже не читал, просто молча бросал в костёр – отдельный, не для поминальных денег. Не хватало ещё, чтобы кто-то из его родных получил этот пафос в толстом конверте. Для Яньли он сжигал ещё цветы лотоса и рисунки А-Лина, всякий раз дрожащей рукой бросая в огонь изображения семьи из трёх человек, с каждым годом выходившие всё удачнее. А семья у парня состояла из четырёх дядь – глав кланов. Как при этом над пацаном ещё умудрялись издеваться сверстники, глава Цзян решительно не понимал. Для Вэй Усяня Ваньинь ничего не жёг, не обустроил место в храме предков – что из него за предок-то такой. Глава Цзян не хотел лишний раз напоминать себе, что его шисюн мёртв. А ещё – что ему это небезразлично. Что он скучал. Он порывался однажды было сделать табличку с именем, но не смог. Просто представил, что будет видеть напоминание о том, что Вэй Ин умер всякий раз, как заходит в храм. Простил ли первый ученик ордена своего шиди там, в… куда бы он ни попал после смерти, Ваньинь не знал. Они много чего друг другу не простили. Вот бы он от злости перестал тосковать – было бы здорово. С тех пор, как он узнал правду о золотом ядре, прошло три года, и легче эта правда ничего не делала. Ваньинь думал, что ненавидит Вэй Усяня за то, что произошло в Безночном городе. За то, что погибла сестра. За то, что перед смертью она лежала на руках Цзян Чэна, а звала всё равно не его. Но правда всё меняла. Объясняла каждую мелочь. Ну, почти. Вэй Ин защищал клан Вэнь, потому что единственной, кто мог помочь ему воплотить эту совершенно безмозглую, безрассудную, отчаянную затею – это Вэнь Цин. Они с Вэнь Нином помогли, а в итоге погибли. Цзян Чэн был в Илине, и лично видел, что те, кто остались там, не были способны причинить заклинателям никакого вреда. Что никто из них не был виноват в том, что творили Вэнь Жохань и Вэнь Чао. Четвёртый дядюшка, бабуля, Вэнь Цин или маленький А-Юань не сжигали Облачные Глубины дотла. Но их всё равно повесили. Ребёнка забрал Лань Ванцзи. А ещё пытался отыскать душу Вэй Ина с помощью игры «Расспроса» на гуцине. Что чувствовать на этот счёт, Цзян Чэн не знал, и в итоге выбрал не чувствовать ничего. Ваньинь вспоминает каждую недомолвку, перепалку с шисюном – за отсутствие меча, за длинный язык и буйный нрав. Понимает теперь поведение Вэй Ина в каждом из случаев. Понятно стало абсолютно всё. Кроме одного. Зачем он это сделал? Цзян Чэн спас Усяня тогда потому, что не знал, что бы с ним сделали Вэни – а точнее, слишком хорошо знал. Он просто не мог позволить этому случиться, и впервые в жизни задумался не о долге, не о клане, не о мести, а о них. «Как я буду жить, если тебя не станет», и «если кто и должен пережить всё это и всех нас, то лишь ты». Эти две мысли заняли меньше секунды – точнее, догнали его уже когда он был в плену сам. А тогда в мозгу словно вспыхнул какой-то особенно яркий талисман. Нет. Этому. Не. Бывать. Вэй Усянь спас Цзян Чэна… потому что всегда и всех спасал. Потому что клялся защищать слабых и всех, кому нужна помощь. Потому что мать Ваньиня, связав их Цзыдянем в лодке, кричала ему «защити его даже ценой своей жизни». И Вэй Ин защитил. Сдержал слово. Отплатил за то, что его приютили. Сегодня исполнялось десять лет со дня смерти Вэй Усяня. В Юньмэн прибыл сын ш… Цзинь Гуанъяо: якобы затем, чтобы обсудить предстоящую Ночную Охоту, которую в этом году устраивал клан Цзян. – Глава Цзинь, – хмыкает Ваньинь, церемонно кланяясь и провожая деверя в Зал Познания Меча, где их уже ждала трапеза на двоих. О Ночной Охоте они действительно говорят – Гуанъяо сетовал, что после смерти Минцзюэ клан Не сильно сдал позиции; делил победу на троих, пытаясь ненавязчиво намекнуть, что его ученики всё равно самые лучшие. Ваньинь бы поспорил – это сети божественного плетения, фиксирующие жертву намертво без возможности выбраться любым другим способом, кроме применения духовного меча заклинателя, могли считаться самыми лучшими, а ученики везде были одинаковыми – просто людьми. С ним главе Цзинь не было интересно – в отличие от Сичэня, Ваньинь никогда не доверял ублюдку, и не заискивал, как Хуайсан. Просто молча сверлил его тяжёлым взглядом, время от времени в лучших традициях Лань Ванцзи вставляя что-то вроде «мгм», или «ага». Ваньинь почти выпроваживает Гуанъяо, когда на полпути к выходу тот вдруг заявляет о желании посетить храм предков, и, поклонившись перед табличкой А-Ли, поднимается и произносит: – Что ж, однажды всех нас ждёт Яньло-ван с щёткой и книгой деяний. Мы все предстанем перед судом, где будут листать книгу наших поступков за всю жизнь. Разумеется, к Яньли или родителям Цзян Чэна это высказывание не относится – сегодня ведь годовщина не их смерти, да и вряд ли их направили в Диюй. Кивнув, Цзян Чэн провожает главу Цзинь к воротам. Книга поступков. Искупило бы ядро всё, что сделал Вэй Ин после? В тот же вечер глава Цзян бессовестно надирается. *** – Я думал, ты его ненавидишь, – первое, что говорит Цзинь Лин с тех пор, как впервые поднял меч на другого заклинателя. Да не просто на заклинателя – на великого и ужасного старейшину Илин. На своего дядю. На того, по чьей вине погибли оба его родителя. – Он сказал мне, что есть два ужасных слова, которые человеку сложнее всего выговорить в жизни, и что однажды их придётся сказать – «спасибо» и «прости». – Он прав, – резко бросает Ваньинь, тяжело опускаясь на постель. Затем зовёт служанку и просит вина. Когда она возвращается с тремя кувшинами и пиалой – одной, не предполагая, что глава клана ожидает, что присоединится кто-то ещё, Ваньинь наливает вино и протягивает пиалу племяннику. У того дрожат руки. Губы, впрочем, тоже. – Дядя? – Пей, – больше приказывает, чем просит Ваньинь. Племянник пьёт. Жидкость обжигает горло. В покоях становится теплее, а пальцы перестают так дрожать. – Он ведь виноват, – растерянно говорит А-Лин. Видимо, до конца так и не признав, что деревенский дурачок Мо Сюаньюй, неожиданно спасший его в склепе клана Не, это не кто иной, как великий и ужасный старейшина Илин. Потому что, разве ужасные старейшины могут быть такими сочувствующими? Такими отчаянными, заботливыми, небезразличными? – Добро пожаловать в клуб, – бормочет Цзян Чэн, обращаясь скорее к себе, чем к племяннику. Помолчав, он отпивает вина, наливает ещё, выпивает снова. А-Лину больше не предлагает. – Он виноват, – без колебаний произносит глава Цзян. – Но будь мир просто чёрным или просто белым, жить порой становилось бы гораздо легче. – Так объясни! Все эти годы я только и слышал, какое ужасное зло творил Вэй Усянь. Я уже взрослый! Не надо думать, что я глупый. Если что-то сложно – ты объясни так, чтобы я понял. Но не надо считать меня младенцем! – А кто считает, идиот? – фыркает Ваньинь. – Думаешь, взрослые почём зря говорят это избитое «вырастешь – поймешь»? Думаешь, все считают, что мозги у парней встают на место годам так к двадцати минимум? Правильно думаешь, – хмыкает он. – Если бы я мог вернуться в свои восемнадцать или двадцать, то без раздумий надавал себе по роже. Речь не о тебе как о человеке – глупом или не очень. А о том, что ты не сталкивался в жизни с тем, что чёрное и белое – это просто серое и оно гораздо чаще именно такого цвета, чем такое однозначное, что можно было бы поделить на хорошее и плохое, и правду или ложь. – Как это? – Цзинь Лин растерянно отстёгивает меч и водит кончиками пальцев по ножнам. Ваньинь впервые видит его таким задумчивым – обычно даже в состоянии покоя на лице племянника можно было без труда прочесть лёгкое раздражение, что часто определяло и спокойствие на лице главы клана Цзян. Яблоко от яблони, да? – Человек, который виновен в том, что погибли твои родители, перенёс с тебя проклятую метку, не сумев избавиться от неё сразу. Хотя её выведение – сложное и опасное мероприятие, и при отсутствии должных навыков может привести и к летальному исходу. – Тогда почему?! – злится Цзинь Лин, – Зачем он это сделал?! – Потому что он не может не помогать. Не может терпеть несправедливости. Просто он такой. – Но он убил моих родителей! – Стань в очередь, – бормочет Ваньинь, отпивая вина. Его тяготит этот разговор. Не потому, что каждая в нём фраза заставляет его простить Вэй Ина – он уже давно простил, просто всё равно скучал по семье. Их ведь не вернешь даже прощением. – Он не убивал твоих родителей. Его безрассудство, вечное желание всех спасти и его собственные обязательства вынудили его поступить, – глава клана подбирает нужные слова, желательно хоть сколько-нибудь приличные. – Он был опрометчивым идиотом, и, наверное, сейчас как никто другой хотел бы вернуться в прошлое, встретить себя двадцатилетнего и отхлестать до полусмерти. Яньли и Цзысюань погибли отчасти по его вине. Но он никого не заставлял вешать кучку немощных стариков, женщин и детей. Держать их в плену и жестоко издеваться над ними – пламенный привет прошлому главе клана Цзинь. Так же, как и не заставлял клан Вэнь творить бесчинства и воображать себя властителями всей Поднебесной. Он просто ничего не терпел. Вот и весь разговор. Два из трёх сосудов вина быстро пустеют. Цзинь Лин молча пьёт из третьего, даже не покушаясь на пиалу. Ваньинь поднимается с постели и отыскивает набор для полировки меча. Протягивает племяннику. – Ты сделал то, что сделал. Этого не воротить. Но может, подумаешь прежде, чем рубить кого-то, не имеющего отношения к нечисти, мечом. Он не говорит что-то вроде «на будущее подумай, прошу тебя» или «я советую тебе быть осмотрительнее», или, ещё хуже «я тебя предупреждаю». Кто он такой, чтобы предупреждать, просить, советовать? Его никогда не слушали. Много ли людей слушает кого-то другого, когда поступать так, как они поступают, вынуждает злоба, ярость или обида? Нельзя сказать человеку «угомонись» и ждать, будто он перестанет злиться. – Он будет в порядке? – глухо спрашивает Цзинь Лин. Смотря что под этим иметь в виду. В Гусу отличные лекари – мысль о том, что шисюна будет выхаживать Лань Ванцзи, раздражает. Тот явно предпочитал носиться с Вэй Ином, как курица с яйцом, и уж его точно не упрекнешь в бесчувственности или отсутствии такта. Вряд ли он, принеся Усяню миску супа, как когда-то сам Ваньинь после пещеры Черепахи, будет язвить и обзывать, хотя предыдущую неделю чуть с ума не сошёл от беспокойства – пока шёл за помощью и пока сидел у постели ночами. Что касается всего остального – будет ли Вэй Ин когда-то в порядке? Когда раз за разом все, кого он… кем он дорожил, считали его предателем, виновным в бедах, начиная от сотворения мира? «Будет», – неожиданно думается Ваньиню. Он вспоминает то, как Лань Ванцзи закрыл Усяня собой, как забрал ребёнка после смерти Вэй Ина, как пытался отыскать его душу и увёл его на горе Дафань, прежде, чем это сделал Цзян Чэн. «Иногда ведь достаточно, чтобы в тебя верил всего один человек, не так ли?» Ему тошно от них всех – себя, племянника и всех, кто не мог оставить Вэй Ина в покое. Он столько лет скучал и, как ни обманывал себя, всё равно думал – может, есть такой шанс… может, они могли бы вновь встретиться. Что ж, вот и встретились – так, что хотелось, чтобы шисюн был где-нибудь от него подальше. Облачные Глубины и Лань Ванцзи отлично подходят на роль этого «подальше». – Его подлатают, – только и говорит Ваньинь перед тем, как отправиться в свои покои. Что-то подсказывает, что оказаться подальше ему не суждено ещё какое-то время. *** После того, что случилось в храме Гуаньинь, изменилось слишком многое. И в первую очередь для Цзинь Лина, которому теперь предстояло возглавить клан. Ваньинь был в ужасе примерно пару мгновений, а потом глубоко вздохнул и отправился в Ланьлин вместе с племянником. Крысам из башни Кои он не доверял ни капли. Впрочем, он тоже мало кому нравился. Из собачьей пасти не жди слоновой кости, так? Ну вот, от него никто хороших поступков и не ждал. Размышления о делах клана – двух кланов, разве что в Ляньхуа оставался человек, которому Ваньинь мог доверять, здорово отвлекали от остального. Доверие главы Цзян, как и его любовь, стоили дорого, даже очень. Однако Цзян Йизэ оправдывал это доверие ещё с тех пор, как пришёл в клан, от которого в тот момент осталось пара балок да обожжённая земля, и церемонно поклонившись, попросил принять его в ученики. Его родители желали для сына лучшей жизни – не такой бедной, как у них самих, и отправили его в ближайший от Хефэя клан – Юньмэн Цзян в надежде, что его примут в ряды заклинателей. Узнав – еле расслышав, на самом деле, через истеричный смех Ваньиня, что ни отбора, ни обучения не будет, парень вовсе не ушёл, а невозмутимо повторил свою просьбу, хотя уже понимал, что лучше прежней жизни новая не будет. Так у Цзян Чэна появился первый в жизни ученик, которого сначала он научил вонзать меч в живот врагу безо всякой магии, и только спустя пять лет – как создавать талисманы, обереги, и показал защитные техники, рассчитанные уже на магические способности и применение золотого ядра. И в какой-то момент, не сумев раздвоиться – такого даже Вэй Усянь не умел, Ваньинь сделал Йизэ своим заместителем. В Ланьлине всё было иначе, конечно же – да где не было, и Цзян Чэн наблюдает на себе неодобрительные взгляды всех, кто до сей поры верно служил Цзинь Гуанъяо, а теперь же – еле открывает рот, чтобы ответить на простейший вопрос. К счастью, привычка задирать голову никуда не делась ещё с тех времён, как его самого считали сосунком, не способным руководить целым орденом. – У тебя хорошо получается, дядя, – с восхищением говорит А-Лин. – Как ты это делаешь? Представляешь, что все они – муравьи? Или в чём тут секрет? Ваньинь усмехается, пока они перебирают библиотеку. – Секрет очень прост, малыш – не позволяй никому сомневаться, что это место твоё по праву. А в первую очередь – не сомневайся сам. Младший дядя благоразумно (для него, конечно же) не посвящал А-Лина в то, что касалось управления – его обучали как рядового заклинателя. Вероятно, этот хитровые… хитрый сын ш… наверное, Гуанъяо планировал отойти в мир иной лет через восемьдесят – от старости, а дела передать кому-то из своего круга доверия. Пока Ваньинь изучает боевые техники клана, их запас трав для лечения, список испытаний для желающих попасть в орден Цзинь, то неплохо отвлекается от собственных проблем. Или нельзя назвать это проблемами? Для него изменилось только то, что теперь все главы кланов – включая одного почившего, а также благороднейший Второй Нефрит и ещё кучка статистов видели его истерику при попытке поговорить со своим шисюном. И знали про то, что Вэй Усянь отдал ему золотое ядро. Трепаться особенно было некому – по крайней мере, Цзян Чэн не слышал шёпота за собственной спиной, пока прогуливался по Юньмэну. Что ж, хотя бы это радовало. – Дядя, – отвлекает его Цзинь Лин, – почему из Юньпина пишут «болван» и «как и полагается душевнобольному» в обращении, где просят троих заклинателей для того, чтобы разобраться с водными духами? Ваньинь берёт письмо из рук племянника и бегло пробегается по тексту. «прошу клан Ланьлин Цзинь выделить троих адептов в помощь. совершенно верно, что в местном озере… полагаю, словам старосты монастыря необходимо верить…» – Это разница диалектов, – впервые за долгое время Ваньинь от души смеётся. – Видно, ты больше времени провёл у меня, чем в родном клане. У нас на севере эти слова означают «болван» и «душевнобольной», тогда как у вас в центре – «совершенно верно» и «необходимо верить». Цзинь Лин фыркает. – И много таких есть разногласий? Я ещё думал, почему в Цинхэ они так по-дурацки разговаривают, но все делали вид, что это абсолютно нормально, и я не стал спрашивать. – Помнишь, утром трактирщик спросил тебя «вы дикая свинья, господин?» когда ты закашлялся и хотел сделать заказ. – Да, пришлось заказать рёбра кабана в брусничном соусе, а я хотел рыбу взять. – Ну так зря страдал над кабаном: на самом деле он спрашивал, подавился ты или нет. Теперь А-Лин снова давится – воздухом от того, как сильно возмущён, и Цзян Чэн смотрит на него с нежностью. Пусть больше у него в жизни нет ничего для себя; пусть все, кого он любил, погибли или не желали более видеть его, оставляли в прошлом и уходили странствовать с заклинателем в траурных одеждах, у него был этот ребёнок. Цзинь Лин походил на многих людей сразу, и в то же время был самим собой, непохожим вообще ни на кого. Ваньинь восхищается его решимостью и открытым сердцем – парень молча принял свою участь, и только попросил помочь разобраться, что к чему. А ещё простил, кажется, и Цзинь Гуанъяо, и тем более Вэй Усяня, узнав той ночью всю правду о событиях до и незадолго после его рождения. Ваньинь так не умел – сыну шлюхи прощения не было, и он малодушно надеялся, что ублюдок не переродится никогда, что у ворот Ада его сразу определили на восемнадцатый круг. Если его не подводила память, на худший круг Ада, где преступники беспрестанно умирают и вновь рождаются — но всё же не без надежды на конечное спасение, можно было попасть в том числе и за преднамеренное убийство отца. Это если остальных грехов мало. Работа – лучшее средство от тоски, и пока Ваньинь чем-то занят, то почти не вспоминает о том, что его надежды на возможность встречи с шисюном всё-таки сбылись, а вот исход этой встречи ожиданий не оправдал. Похоже, формулировать свои желания стоило как-то более чётко. С момента изумлённого возгласа А-Лина «и вправду Вэй Усянь?!» и собственных сомнений на горе Дафань Цзян Чэн отсчитал уже полтора года – приближался день рождения шисюна, да и его собственный тоже, а месяц росы никогда не мог побаловать хорошей погодой, потихоньку унося с собой осень, что делало предстоящее событие ещё более тоскливым. Цзян Чэну в этом году исполнялось тридцать пять лет, и А-Лин настойчиво зудел над ухом, словно комар, что в таком возрасте попросту несолидно быть неженатым. – А теперь давай вспомним, кто из текущих глав кланов женат, – не отрывая взгляда от полок, нагруженных тюками сена для лошадей, парировал Ваньинь. Зачем племянник вообще последовал за ним в этот сарай? Цзян Чэн с радостью отобрал у завхоза план инвентаризации, лишь бы не слушать то, что ему говорили сейчас, но малец упорно следовал по тому же маршруту. И невозмутимо считал провизию, утварь и… теперь вот сено для лошадей. Глава Цзян понимал, откуда ноги растут – после того, как у А-Лина появился и собственный клан, где надо было руководить, он наверняка слушал от помощников, как преображается резиденция, когда появляется хозяйка, когда кто-то греет постель и прочее вот это всё, что бы там ни положено было делать жёнам. Краем глаза (он ведь не заинтересован в беседе) глава Цзян видит, что глава Цзинь смотрит на него с любопытством, и не может понять природу этого интереса. Он никогда вообще не заговаривал о браке в присутствии племянника – да о своём несуществующем браке он и вовсе никогда не заговаривал. Казалось, что А-Лин ищет подтверждение его нежеланию взять себе жену? Что за глупость? Как бы то ни было, неожиданно Цзинь Лин перестаёт его донимать, и заводит другой разговор – про день рождения; про Ночную Охоту в следующем году; и про то, что там будет и клан Гусу Лань в том числе. А среди них, наверное, и Вэй Усянь. Ваньинь роняет свиток с описью, спеша сжать руки в кулаки. – Да хоть гуй лысый там будет, или Вэй Усянь, мне то-что?! Пусть и Лань Ванцзи приходит, и они хоть раздеваться там начнут, мне это глубоко безразлично. Всё, что меня интересует – сколько там тварей, какого уровня и как будет проходить жеребьёвка. И тебе советую думать о том же! Ланьлин Цзинь в следующем году очень не помешает победа – так ты покажешь, что качество обучения адептов ничуть не изменилось со времён руководства прежнего главы, понятно?! А-Лин только прячет улыбку за рукавом ханьфу. Чего улыбается?! Раньше от страха дрожал. – Дядя, а что именно тебе безразлично: то, что он прибудет среди адептов Гусу; или то, что вместе с ним будет Второй Нефрит, которому в храме Гуаньинь он кричал «я ведь искренне хотел тогда лечь с тобой в постель»? Цзян Чэн замахивается плетью, даже не успев дослушать до конца это возмутительное, пошлое, неуместное предложение. То есть, вопрос. Цзыдянь ударяет по деревянной полке, но ещё – и Ваньинь совсем забыл в гневе, где они находятся, – рассекает тюк сена пополам. – Я понял, – Цзинь Лин отплёвывается от высушенной травы и делает шаг назад. – Тебе безразлично всё перечисленное. Цзян Чэн вообще-то был неглупым, вот только его часто подводила слишком горячая натура – за гневом он не замечает, что вовсе не в характере Цзинь Лина говорить нечто настолько жесткое. На какое-то время эта тема затухает. Весной А-Лин говорит, что начал переписываться со своим очередным дядей и позвал его в Ланьлин погостить. За эту информацию Ваньинь даже благодарен – не хотелось бы от неожиданности обругать шисюна, столкнись они в башне Кои по милости Жуланя. Судя по всему, подобного не планируется – племянник честно обещает предупредить, когда этот визит действительно состоится: чтобы его юньмэнский дядя отсиделся на своих болотах, видимо. Совместная Ночная Охота для всех кланов проходит в месяц персика, и Ваньинь отправляет туда группу из лучших своих адептов – он не намерен давать фору племяннику из жалости. К тому же, совсем капельку, этот выбор обусловлен тем, что сказал Жулань в том сарае. Клан Гусу Лань прибывает первым, и к приезду юньмэнцев недостаёт лишь клана Цзинь. Они не опаздывают, но и не торопятся, и Ваньинь задумывается, верное ли это решение, но это совершенно не его забота. Пусть молодой глава Цзинь сам решает, когда и в каком составе прибыть. В Нечистой Юдоли нет никаких озёр, одни лишь горы, и Ваньинь с тоской оглядывает мрачный серый пейзаж – под стать одеждам клана Цинхэ Не. Они как будто сливаются с местностью. Интересно, это часть плана? Шанс на выигрыш? Пока Цзян Чэн потягивает местное сливовое вино и старательно не смотрит в сторону клана Лань, то вдруг понимает, что Второй Нефрит там есть, а Вэй Усяня нет. Хотя, откуда ему знать, если он с таким усердием не смотрел туда? Приходится обратить взгляд в открытую. Лань Ванцзи сопровождает Сичэня и о чём-то с ним переговаривается. С ними из старших больше нет вообще никого. С Ваньинем и вовсе никто не приехал – заместителя он оставил в Ляньхуа, негоже им обоим прохлаждаться. Второй Нефрит как всегда потрясающе непроницаем. Как выбеленный кирпич в налобной ленте. Вскоре Не Хуайсан, как и подобает хозяину, встречает группу адептов Ланьлин Цзинь во главе с Жуланем. На племяннике парадный ханьфу, волосы подвязаны жёлтой лентой, ножны меча сияют так, будто собрали весь немногочисленный солнечный свет и украли его у Нечистой Юдоли. За ним кучкой толпятся десять адептов в таком же золоте, среди которого отчётливым чёрным пятном виднеется слишком знакомый ханьфу и знакомая бордовая лента для волос. – Ах ты ж сука, – шипит Ваньинь в пиалу с вином, стискивая её так, что белеют пальцы. Адептов десять – Вэй Усянь явно не в их числе, это не по правилам. Но похоже, участвовать он и не собирается – просто приехал с кланом Цзинь, чтобы посмотреть на Охоту. Цзян Чэн в любом случае ожидал его увидеть, но изменение обстоятельств всё равно неприятно отдаётся где-то в груди. Его не так-то просто было застать врасплох, а сейчас получилось. Вэй Усянь обнимает за плечи главу Не, как всегда не заботясь о приличиях. Цзинь Жуланю разрешено участвовать в сегодняшнем состязании – несмотря на то, что он является главой клана Ланьлин Цзинь, по возрасту он ещё несовершеннолетний, и вправе наравне с другими поохотиться и выиграть несколько очков для своего клана. К его чести, племянник всё же подходит к Ваньиню. – Он что, живёт у тебя? – игнорируя такую условность, как формальное приветствие и церемониальный поклон, выпаливает Ваньинь, отводя А-Лина подальше от любопытных глаз и ушей. – Ну, он точно не живёт в Гусу, – бодро отвечает Жулань. Будто заранее знал, что именно спросит дядя. – И поэтому ты пустил его в Ланьлин Цзинь? – Дядя, если я опередил тебя и ты собирался предложить дяде Вэю пожить в Ляньхуа, я с удовольствием сообщу ему об этом, и ты сможешь забрать его по окончании Охоты. Цзыдянь угрожающе искрит на пальце главы Цзян. Он едва не тянется погладить кольцо, но сдерживает себя. – Почему он вообще с тобой, разве он не должен миловаться со Вторым Нефритом? – шипит Цзян Чэн. Не то чтобы его это хоть как-то интересовало. Просто его застали врасплох. Он репетировал, как будет выглядеть его холодное безразличие с учётом того, что смотреть на него будут с левого угла, а получается, что лучше виден он будет с правого, вот и всё. – Они расстались. Если хочешь – спроси сам, – подмигивает мелкий паршивец и уходит поздороваться с главой клана Лань. Перед глазами Ваньиня мигом проносятся все те разы, когда мелочь больше всего напоминала Вэй Ина. Вот сейчас сходство было стопроцентным. На короткое мгновение Цзян Чэн предпочёл бы увидеть, как племянник по-птичьи склоняет голову, подобно почившему дяде, который сейчас жарился на нижнем уровне Ада. И тут он чувствует спиной чей-то взгляд. Чей-то. Обернувшись, Ваньинь смотрит на шисюна. Как обычно, ответный его взгляд говорит «даже не думай подойти ко мне». Вэй Ин только улыбается, а Цзян Чэн мигом свирепеет ещё больше. «Да почему ты не подходишь-то?!» – злится вдруг он. Ну и ладно. Подумаешь, не подходит. Не хотелось. И не надо. А Вэй Ин так и не подходит – сидит теперь вместе с кланом Цзинь. Смотрится он там нелепо. Первый сигнальный сноп искр озаряет вечернее небо пурпурной вспышкой. Ваньинь прячет усмешку за пиалой вина. Цзинь Лину придётся постараться, чтобы одержать победу, но дядя всё равно за него болеет. И за своих тоже – как же иначе. В конце состязания счёт делится практически поровну между всеми, и когда Не Хуайсан объявляет, что в игре остался лишь один монстр, Ваньинь напрягается. Спустя несколько минут небо озаряет ярко-золотой сноп искр, принимающий форму эмблемы ордена Ланьлин Цзинь. Вэй Усянь вскакивает со своего места и победно свистит. Ваньинь с улыбкой качает головой, не зная, что шисюну его отлично видно. *** За неделю до своего дня рождения Цзинь Лин прибывает в Ляньхуа с неофициальным визитом, и Ваньиню вдруг приходит в голову, что с тех пор, как парень стал главой клана, они даже не удосужились сделать хоть какой-нибудь его визит официальным. – Дядя, – обращается он, когда они приступают к трапезе. Ваньинь цепляет кусок рыбы палочками, и отчаянно жалеет, что они не монахи в монастыре, которым запрещено говорить во время приёма пищи – там даже повару нельзя говорить, что тебе положить в тарелку, можно лишь показывать. Он отлично изучил Цзинь Лина – да гуй задери, он его воспитал, и знал каждую интонацию в этом голосе. – Хотел попросить кое-что в подарок, – продолжает племянник, но Ваньинь не спешит расслабляться – в средствах стеснения он не испытывал, но похоже, что его попросят подарить не что-то дорогое или редкое. А скорее нечто… неприятное? Сложное? Не имеющее физического воплощения? – Сходи на свидание, – заканчивает А-Лин, видя, что дядя не собирается говорить. Цзян Чэн закатывает глаза – это его стандартный ответ на что-то абсурдное или глупое. – Я был бы счастлив, если бы ты устроил свою личную жизнь. Для меня это стало бы лучшим подарком. – Малой, а что так сложно-то? Можно я подарю пару щенков, редкие трактаты или какую-нибудь фамильную драгоценность, и мы в расчёте? Зачем просить невыполнимое? – Я прошу тебя просто прийти на встречу. Я даже сам всё организую. Знаю, ты не любишь встречаться в формальной обстановке и общаться, когда всё это напоминает смотрины. Ты хочешь жить с кем-то, кто будет тебе по душе, а не просто из благородной семьи и всё такое. Поэтому свидание будет не здесь, а… ну, не знаю, в трактире, например. Цзян Чэн снова закатывает глаза. – Не убедил, – коротко отвечает он, продолжая есть. – Я же не прошу жениться. Просто сходить на свидание. Один вечер, и, если тебе не понравится – ты свободен, я обещаю более не поднимать тему твоей холостяцкой судьбы. – Я заинтересован, – так же немногословно отвечает Цзян Чэн. – Давай проясним – от меня требуется просто прийти. На меня не накладываются обязательства вести себя определенным образом на этой встрече, или инициировать дальнейшее общение? Жулань энергично кивает. Сидящая у его ног Фея тихо скулит в знак не то согласия, не то протеста. Скорее в знак того, что курица на тарелке хозяина ей очень нравится. – Один вечер, и тебе не нужно притворяться кем-то ещё и излишне любезничать. Ты просто будешь собой. «И она сбежит через пять минут, напоследок выплеснув мне в лицо чай из пиалы. Хорошая сделка, малой. И отнимет гораздо меньше времени, чем ты думаешь». *** Сделка с главой клана Цзинь избавляет Ваньиня от присутствия на официальном празднике, чему он даже рад. Уж лучше сходить на свидание с женщиной, которая, наверное, наслышана о нём как о злобном ворчливом старикане, даже несмотря на его возраст. Ну, если она с севера, уж точно. Цзян Чэн вспоминает всех, с кем мог бы вступить в брак. Женщин достаточно знатного происхождения, чтобы вступить с ним в брак, если точнее. Таковых находится немного – из клана матери, и из ещё более мелкого клана Яо главы мечтали отдать за него своих дочерей. Вот только обеим девам было около семнадцати-восемнадцати, а Цзян Чэну в два раза больше. Его ровесницы так долго не ждали, и единственная женщина, на которую он мог рассчитывать, более или менее подходящая по возрасту – недавно овдовевшая супруга зажиточного купца через два города от Юньмэна. Что ж, это интриговало. И тревожило – не приведёт же Жулань к дяде в трактир свою ровесницу? Не приведёт же, да?.. Многих мужчин, конечно, это не смущало, однако Ваньинь не смог представить, как приводит в клан девушку, только-только достигшую совершеннолетия. Конечно, многие мужчины воспринимали жён исключительно как матерей для наследников, но Цзян Чэну всегда хотелось, чтобы рядом с ним был кто-то, кто ему близок по духу. Не как у родителей, в общем. Знал ли об этом племянник? Да чего он вообще так разволновался, изначально собирался же просто прийти; сделать грозное лицо, нахмурив брови; сказать пару колкостей; получить пощечину и уползти восвояси. А сейчас? Чего размечтался? Почему-то вспоминается, как смеялись Хуайсан и Усянь на той попойке в Гусу, когда они только приехали учиться. Видите ли, Цзян Чэн слишком многого хотел от будущей супруги. А чего такого он хотел? Того, чему соответствовал и сам. А следом за воспоминаниями приходит мысль, что Вэй Ин-то едва и не женился из них троих. Да ещё и Лань Ванцзи со своим «противозачаточным лицом» умудрился себе отхватить в пару. Ну, почти. «Они расстались», – внезапно раздаётся в голове голос племянника. Ну, расстались, и что? Такое тоже бывает. Так даже лучше, если были причины, чем всю жизнь, поженившись, срываться друг на друге. Ваньинь вдруг вспоминает, почему избегал подобных встреч с тех пор, как родился А-Лин. Сначала было не до того: война и восстановление ордена, потом смерть сестры, воспитание племянника и всё такое. А теперь племянник был едва ли не выше дядюшки, и щетина у него росла в два раза быстрее. И внезапно оправдания у Цзян Чэна закончились. Вот только заглянуть в себя и сказать, почему на самом деле он не был ни на одном свидании, Ваньинь не хотел. Не из-за глупой влюблённости в собственного шисюна. Или не только из-за неё, нет. В общем… а кому он подходил? Как ни крути, он не был добрым – любил только свою семью, защищал лишь их, а остальных в лучшем случае терпел. Он не был тем, кто заботится о чужом благополучии – со своим бы разобраться. Вдобавок он много ворчал и мог вспыхнуть от любого неправильного слова в свой адрес. В общем, хорошего в нём, как в человеке, было не слишком-то много. Как в заклинателе ещё куда ни шло, и глава ордена из него получился, но муж… да что за глупости, в самом деле. Он богат и у него есть чем заняться – едва ли Ваньинь когда-то ложился раньше часа крысы. Детей после Цзинь Лина он не хочет заводить, даже если они и будут вверены заботам матери и служанок. Точнее, а смысл тогда их заводить? Ну и зачем ему вообще идти на это свидание? Если он ничего не хочет? Только вот Ваньинь не любил лгать, даже самому себе, и прекрасно знал, что на свидание он хочет пойти просто потому, что ему нужен человек рядом, и он смертельно устал от одиночества, которое как никогда остро чувствовалось, даже если он загружен до часа крысы. Потому что А-Лин вырос и теперь глава клана, а Вэй Усяню пожертвовали новое тело, и у двоих дорогих ему людей уже начиналась жизнь. У кого-то даже вторая. Может, стоило бы уже начать свою? Не для ордена, племянника или служению другим людям, а для себя? Через два дня приезжает А-Лин и напоминает об обещании. Цзян Чэн молчит, но выбирает наряд поприличнее – как будто у главы клана была хоть одна «бедная» вещь. – Ты выглядишь отлично, дядя, – смахнув несуществующую пылинку с его плеча, резюмирует Цзинь Лин. По взгляду видно, что он не лжёт и искренне верит в успех своего предприятия. Интересно, во что больше – что он хорошо всё организовал, или что Ваньинь не безнадёжен? Рука Цзян Чэна замирает, едва успев ещё раз пригладить ворот. Шрам от кнута… – Если ты мне веришь, – мягко произносит Жулань, – твои шрамы не имеют никакого значения. На сегодняшней встрече уж точно. Ваньинь медлит. Он верит Цзинь Лину настолько, что готов отдать фамильную реликвию, управление кланом, или жизнь свою – без колебаний. В том, что касается любовных дел, он не слишком-то верит в себя, но решает принять к сведению слова племянника. Пусть и звучат они как-то странно. Как и положено мужчине, Ваньинь приходит раньше, с удивлением отмечая, что в трактире всего три человека – двое работников, и… человек в чёрном ханьфу и с флейтой за поясом? Злость накатывает моментально – это так-то этот пиздюк всё организовал?! Вот, почему наблюдал за реакцией дядюшки, когда сообщал, что на охоте будет Усянь в составе клана Лань! Вот почему он так говорил, будто Цзян Чэну интересно это слушать, что Вэй Ин расстался с Лань Ванцзи! Сукин с… прости, А-Ли. Цзян Чэн тут же пугается своим мыслям, и вместе со злостью и обидой это даёт такой гремучий коктейль, что он даже не успевает подумать – а почему Цзинь Лин вообще смог уговорить Вэй Усяня прийти? Ваньиню он сказал, что это свидание, но не уточнил с кем именно, а другому дяде? – Ты! – зло выплёвывает глава Цзян, в два шага преодолев разделяющее их расстояние. Вэй Усянь явно заказывал выпивку. – Если ты думаешь, что я в здравом уме пришёл бы к тебе на свидание, то ты тронулся умом, когда Мо Сюаньюй пожертвовал тебе тело! Шисюн смотрит на него без тени улыбки. Но и не мрачно. На нём вообще сложно что-то прочесть – это лицо Ваньинь знал не слишком хорошо, хоть и отчаянно пытался запомнить тогда, в храме Гуаньинь. – Вина потребуется в три раза больше, – Усянь поворачивается к стойке. Месяц тростника только начался, и мимо трактира спешили прохожие, желая зайти погреться: возможно, взять супу, чаю или вина, но близко к дверям не подходили, и Цзян Чэна это заинтересовало. Кто из них об этом позаботился – Жулань или этот ненормальный, что решился прийти на «свидание» к главе Цзян? Это могли быть либо чары, заговоренные специально на одного лишь Ваньиня, либо какая-то иллюзия, заставляющая посетителей не замечать трактир или же хотеть пройти мимо. Почему его вообще это волнует? Да потому, что его волнует сейчас что угодно, что позволяет не думать о том, что он находится в одном помещении с человеком, с которым не оставался наедине с юности. Что Вэй Усянь… да быть не может, – добровольно пришёл на свидание к своему шиди? Или его тоже надули, пообещав прекрасную деву? Строго говоря, деву Цзян Чэну и не обещали. Обещали хороший вечер и отстать, если хорошим ему стать не суждено. У шисюна, конечно, был иммунитет к его ворчанию, однако Цзян Чэн времени почём зря не терял, и за шестнадцать лет разлуки явно стал ворчливее, занудливее и на порядок злее. – Назови хоть одну причину, по которой я не могу уйти прямо сейчас, – тоном, благодаря которому реки на севере могли держаться замёрзшими до самого месяца цветка сливы, произнёс Ваньинь. Они так и стоят у стойки, не думая пойти за стол – Вэй Усянь ждёт своё вино, а Цзян Чэн не собирается садиться – это значило бы, что он остаётся. – Назову. Ты этого не хочешь, – спокойно произносит шисюн. Ваньинь порывается было опять вспылить, прорычать что-то о самодурстве некоторых бродячих заклинателей с флейтами, но почему-то вспоминает то, как плакал в храме; как хотел подойти к Вэй Усяню, сказать ему «не уходи», и молчит. Вместо ответа отодвигает стул и садится. Выпивку шисюн приносит сам – девять глиняных сосудов вина. Они здесь на два дня, что ли? Впрочем, Ваньинь и забыл, о ком шла речь. – Почему ты сидишь здесь со мной, если два года назад ушёл с Лань Ванцзи? Вэй Ин наливает вино и залпом опустошает пиалу. Затем ещё одну. – Потому что я перепутал любовь с благодарностью, – хрипло отвечает он. – Думал, что можно счастливо жить с человеком, который принимает меня со всей придурью. Потакает ей. Ни о чём не просит, ничего не требует взамен, довольствуется лишь моим присутствием в своей жизни. Соглашается, что между нами не должно быть «спасибо» и «прости». – И почему нет? – Ваньинь не настолько хорош, чтобы скрыть злобу в голосе. – Потому что «спасибо» и «прости» всё же нужно уметь произносить, – усмехается Вэй Ин. – Но на самом деле просто потому, что меня не привлекает идеальное. Я думал, что у меня получится, потому что он хороший. Потому что его есть за что любить. Но оказалось, это так не работает. Ты ведь был на свидании с отличными партиями – красивые, умные, знатные девушки. Разве этого было достаточно? Разве можно любить за что-то? Цзян Чэн наливает вина и себе. Трезвым он это точно не вынесет. Его одолевала то злоба, то тоска. Хотелось встать и молча уйти домой, чтобы ночами без сна жалеть о том, что не высказал. Ведь в этом тоже была своя прелесть – если жить какой-то надеждой, не узнаешь правды. Не узнаешь, как именно ты способен всё испортить, предпочитая думать, как хорошо всё могло бы быть, если. – Я благодарен до сих пор, и прекрасно к нему отношусь, – с вызовом произносит Вэй Усянь, – и сожалею, что его надежды не оправдались. Но я поступил неверно, позволив подумать, что за такую преданность могу оправдать чужие ожидания. Я даже не знаю, были у него эти ожидания, или он просто был рад, что я какое-то время провёл с ним. Никто не знает наперёд, и я попробовал. Сожалею, что причинил боль другому человеку. Мы поговорили и разошлись больше года назад. – Что ты делал потом? – это не праздный вопрос, и Цзян Чэн не знает, догадывается ли об этом шисюн. «Чем ты занимаешься?», «Как живёшь?», «Нашёл ли то, что делает тебя счастливым, нашёл ли место в этом мире?» Внезапно парень вдвое моложе его начинает казаться ровесником – как будто через пожертвованное тело проглядывает усталая душа. – Странствовал. Мне понравилось. Знаешь, это как… отдых, после всего, через что я прошёл – в обеих жизнях. Когда новая начинается с того, что тебя просят убить четверых человек, считая злым духом исключительной ярости и мощи, это не то чтобы вселяет надежду на светлое будущее. Ты в курсе, что ритуал добровольного самопожертвования не требует согласия со стороны вызываемого духа? Сделка заключается в одностороннем порядке. Вэй Ин не договаривает, но его шиди прекрасно всё понимает. «Меня не спросили, хочу ли я снова оказаться живым». – Парень, над которым издевались всю его жизнь за то, что он был обрезанным рукавом, так отчаялся, что отдал мне своё тело, желая лишь одного – чтобы все, кто причинял ему боль, погибли. А как же я? Хотел ли я, чтобы от моих рук погиб ещё хоть кто-нибудь? Даже самый гнилостный и никчёмный… Вэй Ин снова прерывается, но на этот раз потому, что Цзян Чэн не может больше слушать это, и берёт его за руку. Так забавно – видно, в клане Цзинь Мо Сюаньюй и в самом деле обучался недолго, руки его совсем не огрубели от меча. – Помнишь, как мастера говорили нам, что нельзя залечивать раны после тренировок, потому что это бессмысленно? Если восстановится кожа, при каждом контакте с оружием и уже после одной тренировки раны откроются вновь, и нужно просто ждать, когда руки привыкнут? Шисюн слегка наклоняет голову, рассматривая их переплетённые пальцы. Они знают друг друга, как не знает ни одного из них другой ныне живущий. Это успокаивает, но именно это иногда и тяжелее всего – когда тот, с кем ты вырос вдруг понимает, что чего-то в тебе не замечал. Но Вэй Усянь так откровенно говорит, как они не говорили друг с другом никогда. Не положено было. – Чего ты хотел бы? – спрашивает Цзян Чэн, усмехаясь. Однажды, в свои шестнадцать, он уже задавал этот вопрос, сидя на свидании. – Если представить, что больше ты никому не должен, и имеешь право жить, как считаешь нужным, чего бы ты хотел для себя? Война закончилась. Всё закончилось. Ты не должен больше никому, – глухо произносит Ваньинь. – И мне не должен, ты уже отплатил клану Цзян, как ты выразился, отдав мне ядро. Обещание, данное моей матери, тоже выполнил. Ты свободен и волен начать новую жизнь – такую, которую хотелось бы тебе. И тут Вэй Усянь вырывает свою ладонь из руки Цзян Чэна. – Ты, блядь, всерьёз считаешь, что после того, как я только что признался тебе, что поступил как последний сукин сын, использовав человека, который этого не заслужил только потому, что хотел по привычке отплатить за что-то хорошее, что для меня сделали, я пришёл к тебе ровно за тем же?! Да ты охуел! – злобно шипит он. Лицо Усяня подсвечивается неровным пурпурным цветом от кольца на пальце его шиди. – А что мне, мать твою, думать?! Охуенно поговорили, не правда ли? У них всегда так – начинают за упокой, а заканчивают за здравие, еб твою мать, сука ты бешеная. – Ты сам сказал это тогда, в храме! Что отплатил мне за то, что не смог выполнить обещание и остаться в клане. Что выкупил себя из ордена Цзян! Мол, возьми ядро, и не пизди! Это ведь всё меняет! Я не имею права на тебя злиться. Как я вообще могу на тебя злиться, когда ты отдал мне… зачем?! Я не просил! – угрожающе рычит Ваньинь. – Отца никто не просил забирать тебя! Он сделал это по собственной воле, ясно тебе или нет, придурок?! И мать, если не вышвырнула тебя с порога, значит, тоже приняла! Ты понимаешь, что никто не принуждал их?! Зачем было платить?! Чтобы не остаться должным? Чтобы сравнять счёт?! А я кому отплачу за то, что ты не смог больше взять в руки меч, а, Вэй Усянь?! Что это за злоебучий бесконечный круг кармических долгов? Я просто хотел, чтобы ты остался рядом, и всё! Не дохуя ли ответственности ты на себя взял?! Они оба раскраснелись от злости и тяжело дышали. В зале никого не было видно – должно быть, даже работники испугались их перепалки и ушли на кухню. Это к лучшему – Цзян Чэн настолько не мог сдерживать себя, что слова из его рта лились только ругательные. Он и так слишком долго держался. Глупости это всё – даже не зная, что сказал дяде Вэю Цзинь Лин, когда заманил сюда, Ваньинь не мог предполагать, что они способны перестать собачиться и быть вместе. Даже если он был влюблён и не смог похоронить эти чувства за столько лет, Вэй Ин просто считал себя должником, и возвращался к нему потому, что ушёл тогда к Вэням. Ваньинь слишком хорошо помнил, как он смотрел тогда в храме. С жалостью. Устало. Это никакая не любовь – просто… тоска по былым временам? – Я сказал «раз уж я проебался, пусть хотя бы не зря, а ядро отдал». Кто тебе напел про этот долг, а, что ты всё о долге?! – Вэй Ин смахивает со стола пиалу. Не пустую, судя по запаху вина, окутывающему теперь комнату. – Я отдал тебе ядро, потому что не мог допустить, что ты останешься обычным человеком! Потому что тебе это нужно было больше, чем мне! Потому что я хотел, чтобы ты был в порядке, ясно тебе?! Я хотел увидеть тебя прежнего; хотел, чтобы у тебя всё было хорошо! Когда любишь кого-то, то хочешь спасти! А ты что уже надумал? Что я себе бухгалтерскую книгу завёл, а? Буду помирать, старый хрыч с щёткой и записями моих дел мигом отправит куда получше, да? Смогу монахом переродиться, или вознестись сразу, так ты обо мне думал? Так вот знаешь, что я тебе скажу – это всё полная хуйня, глава Цзян! – Не о тебе, – негромко перебивает Ваньинь. «А о себе. Я думал, что никто ради меня не сможет сделать такого. Ради долга, платы, обещания. Но не ради меня». – А-Чэн, – устало произносит Вэй Ин, наливая вино – целая пиала осталась одна, придётся делиться. Этого обращения Ваньинь не слышал уже шестнадцать лет. – Госпожа Юй много чего тебе говорила, конечно. Но она осталась в Ляньхуа, когда пришли Вэни, а нас затолкала в лодку и связала. Она сделала это для тебя. Просто потому, что любила. И я сделал это для тебя ровно по той же причине. Каким ты считаешь меня идиотом, чтобы думать, будто я отдал самое ценное, что могло быть у заклинателя просто ради того, чтобы жить припеваючи в следующей жизни? Да я о завтрашнем дне никогда не думал, не то что о следующих своих воплощениях. Ваньинь молчит, не зная, что и сказать. Эти слова подарили ему такое облегчение, словно он отпустил огромный валун, который тащил в гору уже много лет, но даже признание не делало ни его, ни Вэй Ина другими людьми. – Ты не слишком удивился, когда узнал про ядро, – не дождавшись ответа, произносит Усянь. – Я догадался несколько лет назад. Шрам в паху. И лекарь сказал… в общем, я знаю уже довольно давно. – Что ж, тогда правда за правду – я знаю, что ты отвлёк патруль тогда, чтобы они не сцапали меня. Нет! – вскрикивает Вэй Ин, прижимая ладонь шиди к столу – он не успел замахнуться Цзыдянем. Хотя целился бы он не в Усяня, конечно. Просто… он знал? – Я отдал ядро и не поэтому. Я только что сказал, почему отдал его, идиот! Вэнь Нин проболтался мне не так давно. Он был свидетелем этой сцены. Хватка у Вэй Усяня, несмотря на тщедушное, казалось, тельце, была что надо – руку Ваньинь так и не смог пока вырвать. Нет, если затеять полноценную драку, всё возможно, но привлекать ещё больше внимания глава Цзян не желал. – А теперь ответь мне, – Вэй Ин подаётся вперёд, как будто мало фиксировать Цзян Чэна вот так, – зачем ты это сделал? Что задолжал мне тогда? Ты кричал, что лучше бы мы все умерли – и бросился меня спасать. Говорил, что ненавидишь – и увёл от меня отряд Вэней. Почему? Ваньинь чувствует, что важнее этого вопроса нет ничего, и прежде не было. От его ответа зависит всё. Ну, для самого Ваньиня уж точно. Тринадцать лет без Вэй Ина. Вырос ли он над собой, способен ли сказать правду? Может ли он быть честным не только перед собой, но и перед тем, кому никогда, как он считал, не был нужен? Честный ответ на этот вопрос означал довериться – сказать правду, чтобы с ней могли сделать что захотят. Рассмеяться и уйти, растоптав его чувства. Пожать плечами и поблагодарить, равнодушно отметив, что тогда они в расчёте. Просто промолчать. Но Цзян Чэн очень устал скрывать эту любовь. Она не исчезла за все эти годы, не угасла. Не оставила его в покое. Может, правда освободит его? Даже если Вэй Ин плюнет ему в лицо и уйдёт, может, Ваньинь наконец будет свободен? – Потому что я не хотел, чтобы ты погиб. Я просто не мог представить, что тебя больше нет. У меня тогда пропал бы всякий смысл жить. Я забыл о ссорах, о гибели родителей, обо всём. Я не мог думать так далеко вперёд. Просто пришёл в ужас от мысли, что они схватят тебя. Ни о каком долге я и не думал. Глядя в глаза Вэй Ину – мысленно отвесив себе оплеуху за желание отвернуться, спрятать лицо, Цзян Чэн свободной рукой наливает вина. Сосуд пуст, и он берёт другой. Четвёртый. – Когда я спустился с горы, чтобы найти тебя, как и договорились, в той деревушке – опоздал на два дня, жар никак не спадал, – меня всё же сцапали Вэни. Вэнь Чао и его шлюха – боги, за две жизни так и не запомнил её имени, – схватили меня и держали, пока Вэнь Чжулю попытался выжечь ядро. Цзян Чэн горько усмехается – в этой истории так много «если». Если бы Вэй Ин не бросился спасать Мянь-Мянь; если бы Цзян Чэн не выскочил отвлечь на себя внимание. Если бы, если бы. Нет ничего более отравляющего, чем просчитывать упущенные возможности. – Почему за столько лет ты так и не завёл собаку? – внезапно спрашивает Вэй Ин. И вот тут Ваньинь смущается. Шисюн прекрасно знает ответ. Но, то ли предыдущее откровение лишило главу Цзян всяческого стыда; то ли он просто устал говорить полуправду, и он честно отвечает: – Из-за тебя. Даже когда сын шлюхи подарил Жуланю Фею, я не подумал завести собаку. И в мыслях не было, если честно. Просто всегда помнил, что не могу, потому что ты их боишься. Вэй Ин слабо улыбается – раскрасневшийся от злости и алкоголя, он наконец выпускает руку шиди, и уходит на кухню – чего-то попросить, видимо. За окном словно бы мелькает что-то жёлтое, но тут же исчезает. Возвращается шисюн ещё с парочкой пиал и веником – убирает мусор. – Я заказал поесть. Ты всё ещё любишь рис с креветками? А, и, надеюсь, ты пришёл с деньгами – платить мне всё равно нечем. – Чего это вдруг? Не можешь даже на ужин меня сводить? Я с тобой с голоду пропаду, – фыркает Ваньинь. Откровений с них достаточно, а вот шутливых перепалок они себе не позволяли уже очень долго. – Не пропадёшь, я отлично охочусь и ловлю рыбу. Могу даже попытаться что-нибудь вырастить или приготовить. – Видел я, как ты пытаешься что-то вырастить. Да и готовку я кроме поваров доверял только А-Ли, – разлив вино по двум пиалам, Ваньинь двигает одну к шисюну. Тот как-то странно на него смотрит. – Спасибо, – только и произносит он. Не за пиалу. За то, что им можно не делать вид, что прошлого не существует. Когда-то была жива Цзян Яньли и улыбалась, подбирая себе свадебный наряд; нянчила на руках новорождённого сына и готовила лучший в мире суп. Вэй Ин спорил с Вэнь Цин, что лучше сажать на горе – картошку или редис. И пытался вырастить лотосы. – Ты сможешь принять то, что я ушёл тогда с Лань Чжанем? – неожиданно серьёзно спрашивает Усянь. – Без того, чтобы напоминать об этом? Если не мне, то хотя бы себе не травить душу. Цзян Чэн задумывается – не хочет лгать и отмахиваться, будто это ничего не значит. Не хочет – после всего, что они сказали, – ограничиваться какими-то дежурными жестами и наигранными диалогами. – Ты уверен, что в этот раз отправляешься именно туда, где хочешь быть? – вместо ответа спрашивает он. Это очень важно. Они оба пытаются заглянуть в будущее – только это невозможно, остаётся лишь смотреть в него с собственной стороны, оценивать готовность к тому, какие события последуют за твоим решением. То, чего они не умели в двадцать, и за что сейчас надавали бы по роже своим молодым копиям. – В этот раз я не боюсь признаться, что моё место – рядом с тобой, – подумав, отвечает Вэй Усянь. Приносят суп, пар от которого заставляет глаза слезиться, и рис с креветками – Ваньинь ест, глядя на шисюна – не привыкнув, да и как можно так быстро, что на него можно смотреть в открытую и не прятаться за маской раздражительности. – А-Чэн, смотри! А, нет, показалось. Как будто жёлтый ханьфу за окном промелькнул... На следующее утро весь Юньмэн жужжал о том, что дева пришла на свидание к главе клана Цзян, а он так и не соизволил объявиться, отправив вместо себя племянника с извинениями. А через месяц все припоминали этот случай, смакуя новые подробности – оказывается, Цзян Ваньинь не явился на свидание, потому что он – обрезанный рукав и живёт теперь со старейшиной Илин, великим и ужасным Вэй Усянем. *** С возвращением Вэй Усяня в Ляньхуа поначалу изменилось слишком многое – стало шумно, оживлённо, что-то иногда взрывалось, падало или ломалось – в пять раз чаще обычного. Совсем юные ещё парни и девушки, только два года назад прошедшие отбор, не стесняясь глазели на чудаковатого заклинателя с флейтой за поясом. Вчера он додумался устроить с главой клана Цзинь, что приехал в гости, гонки, заявив, что его осёл быстрее любой лошади из конюшни. Цзинь Лин, не поверив, легко заключил с дядей пари, выбрал на конюшне самого быстрого скакуна… и продул. Потому что, как хохотал потом Вэй Усянь, надо было читать условия договора. Он подвесил у ослика прямо перед носом большое сочное яблоко, а тот, как ни пытался «догнать» добычу и укусить, никак не мог зацепить её. Племянник и дядя так громко спорили, что даже глава Цзян не выдержал и вышел на шум из главного зала, где принимал делегацию из небольшого соседнего клана. Выражение его лица не сулило ничего хорошего. А сегодня Вэй Усянь копался в земле – там, где тренировались адепты, у стойки с оружием, давно была вытоптана тропинка, однако несмотря на то, что там кто-то проходил каждый день и не особенно осторожничал, всё же начали пробиваться одуванчики, тут и там мелькая ярко-жёлтыми пятнами. Старейшина не обращал внимания даже на то, что к нему регулярно подходили, чтобы взять со стойки то лук, то копьё. – Что он делает? – шипит девушка, толкнув локтем подошедшего к ней шиди. – Собирает одуванчики, – неуверенно отвечает тот. Никто не собирался им сообщать, что одуванчики собирать – и не просто сколько-нибудь и какие угодно, а все, что можно было найти на территории резиденции, Вэй Усяня отправил лекарь, серьёзным тоном оповестив, что они нужны для ценнейших снадобий. И особенно, в первую очередь – именно те одуванчики, что росли там, где постоянно впитывали энергию от адептов. Цзян Чэн на рассказ шисюна о том, как прошло его утро – они обедали сегодня вдвоём, в комнатах Усяня, усилием воли сдерживает порыв расхохотаться. – И ты собрал все одуванчики до единого? – О, да, – энергично кивает Вэй Ин, с аппетитом поглощая острый рис из плошки. – Целое утро на это убил. Ваньинь думает, что если шисюн будет и дальше приставать к лекарю Миншэнгу с просьбой чему-нибудь научить, или просто с миллионом вопросов в секунду, тот отправит его искать подснежники в горах Гусу, лишь бы заткнуть. – А ты не думал… ну, не знаю, закончить свой компас зла, например? Материалы я тебе предоставлю. «Пока тебя никто ненароком не отравил», – добавляет про себя Ваньинь, протягивая руку за пиалой чая. Глаза Вэй Ина тут же загораются от предвкушения. – Ты знаешь, где найти трупы самых озлобленных призраков?! Тех, что убивают не меньше, чем раз в месяц на протяжении трёх месяцев? – Найдём, – кивает глава Цзян, пользуясь тем, что шисюна можно разглядывать без страха, что он заметит. Теперь, когда Вэй Ин замечает его взгляд, то улыбается. Или даже тянется поцеловать. Например, как сейчас. – Ты специально ешь это безобразие, чтобы тебя даже целовать спокойно нельзя было? – ворчит Ваньинь, пока ещё не привыкнув к подобному. Вэй Усянь обнимает его одной рукой за шею, и целует ещё раз, а потом насмешливо выдыхает ему в губы: – Не смущайся, А-Чэн, мы здесь одни. – Вот ещё! – фыркает Ваньинь, – чести тебе много, смущаться я буду. Они не всегда так мирно воркуют: если то, как они разговаривали, в принципе можно было назвать этим словом. Иногда Вэй Усянь пропадает в лесу, разумно предпочитая не испытывать свои изобретения там, где было много людей. Иногда Цзян Чэн отсутствует в Ляньхуа пару недель, а Вэй Ин не хочет ехать с ним, потому что знает – ничего весёлого там не будет. Тогда перед поездкой Ваньинь вызывает к себе Йизэ и просит присматривать за Вэй Ином. «Чтобы ел хотя бы раз в день, и не покалечил себя», – такие условия он выдвинул заместителю, когда тот спросил, что именно глава подразумевает под присмотром. Йизэ лично приносит пищу в покои Старейшине, и иногда диву даётся, глядя на творческий беспорядок в его комнатах. Он не уверен, что этот чудак не убьётся однажды, просто оставив в котле какие-нибудь взрывоопасные порошки вперемешку с острым супом для себя, но следить всё же старается. Когда Цзян Чэна долго нет, Вэй Ин спрашивает Йизэ, не писал ли он. И в следующий раз, когда глава задерживается уже на неделю сверх оговоренного срока, заместитель добавляет ему в письме «господин Вэй волнуется за Вас, глава». – Дядя, ну что ты, в самом деле! С ним всё в порядке, я уверен. В последний раз, когда меня пригласили в провинцию по делам, я задержался на три дня просто потому, что у них проходили какие-то гуляния, а уехать сразу было бы дурным тоном. Цзинь Лин разливает чай по пиалам, пока снаружи возмущённо воет привязанная Фея. Вэй Усянь почти перестаёт вздрагивать от этих звуков. В прошлый раз они даже оказались способны просто посидеть в одной комнате – под строгим взглядом хозяина собака мирно улеглась, положив голову на лапы. А-Лин старается отвлечь дядю, как может – и получается, Вэй Ин рад не думать плохого лишний раз; и они спорят, какая мечевая техника лучше – «танец лепестков сливы» или «две священные сутры», если урон наносят одинаковый. Усянь едва было не ляпает решающим аргументом, что вторая в исполнении Цзян Ваньиня на тренировках выглядит куда более сексуально, но вовремя закрывает рот. – Кстати, дядя, – хитро улыбается Жулань, – ты собираешься когда-нибудь рассказать, что в тот вечер оказался в трактире не потому, что я тебя туда отправил, а потому, что я отправил туда женщину, а ты сорвал свидание, поскольку не мог допустить, чтобы оно оказалось удачным? – Когда-нибудь, – посмеивается Вэй Усянь. – Когда твой другой дядя постареет, например, и Цзыдянь станет вполовину слабее по мере уменьшения духовных сил владельца. Тебе это дорого вышло? Я отплачу! – Что-нибудь придумаем, – мирно отзывается племянник. В зал заходит Цзян Йизэ и склоняется в поклоне. – Господин Вэй. Глава клана Цзинь. Письмо от главы Цзян. Он протягивает сложенный листок Вэй Ину. Тот пробегается по строчкам – это всё в основном для заместителя, однако внизу он видит исчерпывающую приписку я в порядке и вернусь через три дня пожалуйста, не спали резиденцию – А он не романтик, да? – фыркает Жулань, заглядывая дяде через плечо. Вэй Ин с улыбкой складывает письмо и отдаёт заместителю. Колючки не могли быть мягкими, но ему это даже нравилось.