Fuar

      В новом доме у Патрика было чертовски холодно. Пусто, безжизненно так: ещё совсем не обустроился, видно. Может, не торопился — а может и вовсе уже не намеревался.       Артур бы понял его. В конце концов, тяжело расслабляться, когда за последние пару-тройку лет приходилось съезжать под градом бомб как минимум пять раз.       Он, не сдерживаясь, шипит от холода, когда Северная Ирландия обнимает его со спины. Руки у брата тоже холодные: ожидаемо, как январский лед, как иней на окошке. Англию продирает до мерзкой дрожи.       — Зачем куртку снял? Накинь, продрогнешь, — шепчет тот, и рыжие волосы щекочут Англии шею. Патрик пытается перехватить его руки, но онемевшие от холода пальцы едва сжимаются вокруг его запястий. И это ему тут велят одеться?       — Это ты мне советуешь?       — Тебе, тебе. — Патрик сверкает неброской улыбкой, выдавая затем короткий смешок. В нос Артуру ударяет слабый, но все-таки запах спирта.       Что ж, Патрик немного пьян и почти безнадёжно отчаялся. Комбинация отвратительная. Уж кто-кто, а Артур это знает.       — Поставь чайник. У тебя дубак, ты в курсе вообще? — фыркает Англия, вызывая недовольное хмыканье. Ловит прямо над ухом, чуть ли не дергается: дыхание у Северной Ирландии все ещё горячее некуда. Почти как огнём на льдину.       — Какой ты нудный, — фыркает старший, все-таки отстраняясь и идя к плите. — Из чая ничего хорошего нет. Кофе ещё не купил. Прошлый полег в бесславном бою. — И тянется за бокалом, в котором плещется виски. Англии пить не предлагают, а он и не просит: в этой видавшей виды лачуге, кажется, алкоголь и чай — единственные способы согреться.       Может, с диким натиском в это уравнение можно затолкать объятия. Патрику бы понравилось, а Артур бы закатил глаза.       У них ничего не меняется даже за тысячи лет.       — Кофе не купил, зато за выпивкой рванул в первую очередь, я тебя правильно понимаю? — язвит, язвит как может Англия, хотя, если уж по-честному, язвить в его положении стыдно до безумия.       — Считай это подарком на новоселье, — смеётся Патрик. А Артуру совсем не смешно. Бутылка Джемесона, которую старший Керкленд достает из навесного шкафа, мгновенно раскрывает карты на дарителя. Крышка поддаётся Патрику плохо: руки, такие гадкие и непослушные, продрогшие до такой степени, что не согреть даже под струёй кипятка, совсем не хотят шевелиться как от них то требуется. Артур смотрит, не вмешивается. Смотрит на некогда ловкие пальцы, на острые плечи под фланелевой рубашкой, невольно переводит взгляд на шею, и больше смотреть не хочет.       Фиолетовые следы от интересно-чьих-же поцелуев выглядят на нем, бледном и холодном, как трупные пятна.       Он не спрашивает, а Патрик не говорит сам ничего, но Англия знает больше, чем ему хотелось бы знать. Он — империя, и ему знакома эта дрожь, которую не унять ничем. Знакомы и холод, и жар, и боль, от которой хочется вывернуть себя наизнанку и перемолоть в кашу каждый орган, чтобы болеть было наконец-то нечему. Он не только Англия, он — Британия, он — все Соединенное Королевство, и ему тоже больно. Не настолько, чтобы кричать по ночам и захлебываться кровью, но что-то ноет неумолимо внутри с самого Пасхального Восстания.       Патрик догадывается, но не обращает внимания. Артур и не просит. Северной Ирландии бы выдержать свою ношу, пережить все свалившееся, а не думать о чужой беде. Для Артура эти шесть графств — малая доля. Для Патрика — вся жизнь.       — Переезжай в Лондон? — предлагает Англия, смотря на то, как Патрик вытягивает два чайных пакетика и разбрасывает небрежно по чашкам. — Не то, чтобы мне принципиально…       — «…но мне хочется держать тебя как шавку на привязи», так, Артур? — Его голос вздрагивает, а Англия не успевает понять, что тому причина: алкоголь, боль, гнев или обида. — Это мой дом. Мой район. Я находился здесь с того самого момента, когда ты выгнал меня из Дублина.       — Делай как знаешь. Я же не могу заставить тебя уехать, если головы на плечах нет, — с абсолютно неискренним возмущением выдаёт Англия. Разговор идёт в опасное русло, и это чувствуют оба. Артур не стал бы противиться и смягчать углы, но Патрик безумно устал.       На улице взрывается что-то с таким грохотом, что стекла звенят — Артуру кажется, что вот-вот вылетят, но нет же, остаются на месте. Кто-то кричит, плачет вдали. Он смотрит с некоторым страхом на то, как дёргаются чуть ли не в сдержанном рыдании губы брата. Того, кто смеялся всю жизнь в лицо опасности, безудержно рвался кусать пятки Риму в те годы, когда Артур был несмышленым дитем.       Того, кто сейчас залпом допивал бокал, не обращая внимания на закипевший чайник.       Его не сломали римляне и викинги, а Артур смог, и это осознание было подобно удару копья в сердце.       — Не злись, — вдруг выдаёт Патрик тихо-тихо, и Артур смотрит на него с удивлением. — Я не знаю, чего хочу. Потому что они тоже не знают, что им нужно.       Патрик подходит, вновь обнимает, но теперь жмется ближе, стискивает руки крепче. Губы едва-едва мажут по шее, поднимаясь выше. Артур не обнимает в ответ, но и отталкивать не смеет.       Злиться у него действительно не получается.