Цветочки

Мир был таким прекрасным: ярким, цветастым, огромным, радостным и весёлым до такой степени, что хотелось долго-долго смеяться, пока не закончится воздух в лёгких, а когда это случится, глубоко вдохнуть, свободно расправив плечи и продолжить с новой, неиссякаемой силой. Вокруг было так много и так мало одновременно; каждая вещь притягивала к себе всю его концентрацию, но в то же время это же происходило и со всем остальным в комнате. Было так легко. Так хорошо. И так просто. Валентино легко пробежал глазами по потолку, густо покрытому красивыми, слегка размытыми звёздочками, блестевшими так, словно они были толсто намазаны глиттером или чем-то вроде масла (может даже смазкой, гаденько и совсем не скрытно хихикала его часть, которая обожала смотреть, как кто-то трахается). Потолок немного раскачивался, медленно приближаясь и отдаляясь, словно хотел покрасоваться всеми милыми искорками, примагниченными или приклеенными к нему. Он был точно, как корабль на море: такой же свободный, неустойчивый, далёкий и существующий на очень близком состоянии. Вэлу показалось это забавным, и он широко улыбнулся, чувствуя волну смеха кашля, растущую из глубин его живота. Ему хотелось кого-нибудь обнять, с кем-нибудь потанцевать, кого-нибудь поцеловать, закружить, поднять, подбросить, отдать всё своё внимание, нарядить и ещё раз обнять. И сутенёр поднялся со стула, на котором сидел, полный энергии всё это сделать, но голова закружилась, мир быстро вспыхнул и побледнел, и Валентино обнаружил себя лежащим на спине, на приятно холодном полу, раскинув конечности в разные стороны. Его лихорадило – именно поэтому пол был таким приятным. Руки-лапки наткнулись на нечто мягкое, мокрое и неприятно склиское, но он никоим образом не обратил на это внимания, не способный думать больше одной мысли за раз. Оно было слишком странной формы, почти... Почти, сознание отчаянно не хотело думать. Засмеялся, потому что это было весело! Перед глазами, всего на дробную долю секунды, словно фиолетово-зеленый отпечаток солнца на окружающих предметах после прогулки по жаре, высветилось красивое существо с синей кожей и длинными антеннками, что ужасно мило раскачивались, когда существо двигало головой или говорило. Одна из антенн была погнута, будто её пожевал какой-то зверь с треугольными зубами. Оно было знакомым. И Валентино понял, что хотел обнять, потанцевать, поцеловать и так далее именно это прекрасное существо. Снова засмеялся, и покачнувшись, поднялся со стремительно ускользающего пола. Дикий смех вырвался из его горла, когда он снова оказался на полу, который всё ещё не выглядел достаточно устойчивым, чтобы твердо на нём стоять, несмотря на то, что буквально являлся полом. Но вместе с хохотом из его груди вылетели, грузно шлёпнулись и застыли несколько лепесточков ликориса, покрытие темной жидкостью, не являющейся настолько прекрасной, чтобы законно обхватывать части красивейшего цветка. По-неземному красивый цветок. Валентино, почему-то грустно ухмыльнувшись, качающейся в стороны рукой стёр жидкость. Он кого-то напоминал, кого, сколько он не пытался, не мог вспомнить. Хотелось прыгать. И плакать. *** Когда их импровизированная экскурсия по этажам башни Ви заканчивается, им приходится иметь дело с несколько разозленными ожиданием сотрудниками и первым постояльцем отеля Хазбин. И первой, кто замечает показавшихся из-за угла Оверлордов, является нервная Чарли. Честно, она не хотела давить на Аластора, чтобы выпытать из него понимание ситуации, не хотела кричать или яростно размахивать руками, чувствуя, как из головы стремительно растут рога, но в тот же момент, когда она увидела его худую фигурку, повисшую на теледемоне, всё её напряжение, появившееся от её переживания за него, весь её страх, вся её негативная энергия словно пробила построенную плотину, и она разразилась гневно-обеспокоенной тирадой о том, что нужно было предупредить их, чтобы просто исчезнуть. Что нужно было сказать, что он ранен. Что нужно было не испаряться с поля недавнего боя. Что нужно было быть с ними, с совсем-совсем далёкими, но всё же друзьями. Что нужно было быть опорой для их шаткой компашки, которой он всегда выглядел в их глазах. Что нужно было быть сильным. Что нужно было не делать так же, как и её мама. И Чарли уже где-то в начале этого монолога в полной мере осознает, что лезет в чужие границы и дела, что вешает на него ярлыки, которыми он неосознанно должен соответствовать. Она не хочет всего этого говорить, но оно вырывается, оно режет его, и ей уже безумно, безумно жаль. Но Аластор стоит. И внимательно слушает, внимая каждой претензии, словно каждое обидное слово для него смертельно важно, не выказывая ей и миллиграмма должного раздражения. ... Вокс не понимает, что происходит. Он просто стоит, до неприличия изумлённый силой гнева Чарли, которая во всеобщем сознании ассоциируется с милой диснеевской принцесской, не знающей ничегошеньки о действительных тяготах жизни (если честно, он в ахуе). Хаск и Энджел вторят его удивлению, широко раскрыв все имеющиеся глаза (оказалось, крапинки на щеках Даста – это маленькие закрытые глазки, которых он по какой-то причине не показывал). А Вэгги стоит в стороне, немного обеспокоенно нахмурившись – своей частью, той, что прошла с ней весь путь от её создания, которая должна отвечать за весь свет в её душе, чувствует, что сожалеет, что в Чарли было столько нерасплесканной, злой энергии, которую она могла бы потратить на что-либо хорошее, как всегда и делала, но Вэгги не заметила этого, и не дала этому что-либо свершиться, и теперь плохо и принцессе, и управляющему их отеля. Но ангел так давно знакома с подобным видом вины, что чтобы легко её игнорировать – так, чтобы эмоция осталась действенной только для дочери Люцифера – ей не приходится сильно напрягаться, как бы это не было прискорбно. А из Шарлотты тем временем вырывается последняя негативная энергия в виде букв, соединённых в гадкие слова, и она замолкает, разом замотавшись и потеряв все силы. Аластор молчит. Не говорит, что она сказала что-то неприятное для него, не высказывает недовольство насчёт того, что она повесила на него обёртку потерянного для неё родителя. Просто молчит. Хочет что-то сказать, с нисколечки, ни капельки не гневным выражением лица, (Шарлотте даже кажется, что он не до конца понял истинное значение слов, настолько он был спокоен) но как только он открывает свой клыкастый рот, что-то в нем ужасно, отвратительно ломается, и Аластор застывает, в мгновение приобретая нечто неправильное-неправильное-неправильное в своём виде. Часть принцессы мгновенно завывает раненым зверем от ужасного предчувствия беды, словно сирена скорой помощи. А потом хихикает. – А-ха-ха-ха-ха-ха, – он складывается пополам, и смех его выражает истинное безумие и счастье. Вокс, моргающий рядом, в страхе отшатывается, чувствуя, что это не Ал. Радио-Демон увеличивается в размерах, всё ещё громогласно хохоча. По спинам у всех присутствующих ползет неприятный холодок и появляется стойкое ощущение, что всё это ужасно, катастрофически неправильно. – Да блять, – полушёпотом говорит Вокс, отходя ещё дальше от любимого, неминуемо приближаясь к стенке, – Он снова не в себе? – разочарование и липкая горечь наполняют его вопрос, заданный в никуда. Чарли, даже не успевшая убрать рога, прекрасно слышит его полушёпот, и действует, ещё слегка заторможенная после силы сказанных в сердцах слов. Она знает, что делать, если её друзья или не друзья не совсем в себе. Она уже с такими сталкивалась. – Почему он говорит "снова"? – неспокойно шепчет её доброта, – Такое уже случалось? Подбегает и легко подпрыгивает, чтобы достать кончиками пальцев до демонического виска, немного скрытого красными волосами. Грешник, поддаваясь магии в прикосновении, моментально схлопывается в привычную форму, безвольной куклой опадая на пол, но глаза его горят беспорядочным огнем безумия, никогда ранее не замеченного в нём в таком количестве. Чарли чуть-чуть страшно: она вложила в касание силу усыпления, но он не заснул, значит, это не Аластор, он должен был поддаться, ведь он слабее, он меньший по адской иерархии. Да ладно, кого она обманывает, ей до полусмерти жутко, она хочет домой, в кровать, чтобы проснуться – и бам-с – всё её проблемы решились сами собой. Чтобы она встала, вылезя из сонных объятий Вэгги, а в зале её постояльцы играют в настольные игры, дружески подкладывая друг друга, и всё хорошо. – Дочь Падшего Серафима, мне так лестны знаки вашего внимания. Вы так прелестно высказывали своё мнение по поводу этого новоорлеанца, тело которого я временно занимаю, что мне бы хотелось вам поаплодировать, но увы, это тельце легко внушается вашими манипуляциям, и я не могу и пальцем двину- – Кто ты? – Чарли агрессивно испуганно, словно загнанный в ловушку зверь вздыбилась, прервав небольшую тираду. Где-то сбоку кричала Вэгги, что нельзя было ему изначально верить, но Шарлотта будто бы и не слышала: из всего мира она принимала достоверно и точно только этот коридор, лежащего Радио-Демона, которым кто-то управлял, словно марионеткой, и себя, сжавшую крепко-крепко кулаки. Часть Чарли молилась, чтобы Вэгги, Хаск и Энджел ушли отсюда. Она хотела, чтобы они бессловесно поняли, что здесь очень небезопасно. Она желала, чтобы они услышали её внутренний колокол, сейчас бешено звонящий от надвигающейся опасности, но они не поняли. Всё повторяется. Мир так цикличен. – Я? Ах, я! Я всего лишь ваш скромный слуга – Геде Нибо, не желающий ничего, кроме как развеять свою вселенскую скуку маленьким развлечением, – приторно-лживо-услужливый тон наполнял каждое его слово, отчего по гортани принцессы прошлась тошнота. Это было неправильно. – Зачем ты управляешь Аластором? – до ушей принцессы донёсся её собственный голос, нечеловечески твердый и словно неживой. Но она сама застыла в глубине своей физической оболочки, сжавшись в что-то маленькое и жалкое. Её друзья снова в опасности. Она не хотела их терять так же, как в прошлый раз. Она не хотела повторения. *** Чарли, Вэгги и Энджел, ещё почти не знакомые, хотели стать ближе к друг другу. Они решили погулять на Земле, на каком-нибудь празднике или ярмарке. Чарли была принцессой Ада, так что это не было чем-то невыполнимым. Они красиво оделись, и Чарли сделала так, чтобы они были похожи на людей. Они телепортировались на ежегодную ярмарку и очень весело проводили время. Смеялись, бедокурили и прикалывались, немного пугая людей своими способностями. А потом, Вэгги и Энджел заживо сгорели в пожаре, вызванном одержимым человеком, который пытался сопротивляться и самовоспламенился. Чарли даже несколько раз пересекалась с ним до этого, и у неё тогда сложилось искренне хорошее представление о нем до захвата его тела каким-то сумасшедшим демоном. Они кричали от боли и страха, когда Чарли никак не могла им помочь. Так предсказал Люцифер, когда Шарлотта в очередной раз попыталась наладить с ним контакт. Он так извинялся, что напугал её. Она плакала два часа подряд после этого разговора, и пообещала себе, что выучит заклинания усыпления, которое в такой ситуации могло бы ей помочь. *** Всё произошло точно так же, как и сказал Люцифер. Они сгорели. А она осталась цела и невредима. Но только физически, никак не душевно. Единственное, что помогло ей не сойти с ума в тот момент от горя – так это надежда на то, что она сможет возвратиться в прошлое и всё изменить. ... У неё это получилось только с сто шестьдесят шестой попытки. Она портачила столько раз. То неправильный угол падения, то не то слово, то не те наряды, не то место, не тот ларек, не те игрушки, выигранные в тире, не то, не то, не то. В общем, это было ужасно-ужасно трудно. Чарли больше никогда в своей бесконечной жизни не хотела путешествовать во времени. Она бы хотела поклясться в том, что больше не будет так делать, но она так легко ошибалась. Она хотела навсегда забыть об этом. И стёрла из своей памяти воспоминания о всех попытках, кроме успешной, чтобы у неё появился хотя бы шанс на спокойный ночной сон. Шанс оказался преступно мал. Только Вэгги знала, что спит она гораздо меньше, чем если бы она была в порядке. *** Из воспоминаний её вытянул его ответ. – Для развлечения, я же уже сказал, – наигранно беззаботный тон не мог её одурачить. – Ты уверен в этом, дух Вуду? – Шарлотта намеренно не использовала его имя, любезно предоставленное ей на полное рассмотрение и понятие всей его сути. Он прищурился, растянув губы так, что черные десны влажно заблестели под светом немногочисленных светильников в коридоре. – Да, моя дорогая. Я абсолютно точно уверен в том, что это лишь развлечение. – после этого Геде замолчал, и Чарли краешком глаза заметила, что его тень начала расти в размерах, становясь крупнее и опаснее. Он совершенно не умел лгать, в отличие от того, кто имел все права на это тело. – Почему? – спросила её наивность. – Он дух Лоа, один из тех, чьё призвание это морочить головы людям. Он хотел её убить, для Чарли это было примерно так же очевидно, как и то, что небо в Аду кроваво-красное, а солнце, луну и звёзды здесь замещает пентаграмма. Воздух окрасился напряжённой тишиной, такой, словно кто-то сказал что-то странное, неясное ни для кого, кроме сказавшего, словно грязную кисть опустили в кристально чистую воду. Где-то сзади тихо скрипнула дверь. В кармане её брюк резко, но неуверенно завибрировал телефон, на что Чарли судорожно дернулась, неловко вытащила его, чуть не уронив и узнала, что звонит Люцифер. Нибо, пользуясь её размышлениями на тему брать ли трубку, хитро прикрыл один глаз и мгновенно растекся тенью. Вокс всхлипнул, наблюдая за быстро утекающими в неизвестном направлении остатками тени любимого, держась за стену. – Я жалок, – сказал он мысленно. – Я всегда их теряю, даже не поборовшись. ... – Доченька, ты где?! – резкий и обеспокоенный писк короля Ада заставил её неуклюже выронить телефон. Чарли быстро подняла его, осматривая на предмет повреждений, пока Падший Серафим суетливо голосил какую-то чушь, полную непонятных слов, сложенных в ещё более непонятные предложения, иногда прерываемые вполне ясными вопросами, прекрасно слышимые, даже без динамика, для всех в коридоре. Чарли чувствовала некоторое разочарование, вызванное многим произошедшим, но несмотря на это, старалась отвечать отцу весело, будто это не она буквально несколько минут назад орала на своего управляющего, в которого после её слов вселился какой-то дух Вуду. Хотя почему какой-то? В него вселился вполне определенный обитатель Ле Гвинеи – ей нужно было всего лишь прошерстить все свои знания об этих созданиях, в каком-то смысле бывших её дальними родственниками – всё же она дочь Серафима, пусть и Падшего. Кажется, она уже что-то читала про Геде Нибо... Лишь на пятой минуте беспокойной и безостановочной болтовни от короля Ада Шарлотта поняла, что он на всех возможных языках мира говорил что-то про собрание верхов всего Ада, постовляемое самими небесами, на котором должны присутствовать абсолютно все, имеющие хоть какое-то влияние, вне зависимости от их состояния, силы и количества душ на привязи. И когда это знание растворилось в её сознании, будучи осознанным и признанным, внутренности сжались в тугой клубочек нервов, предчувствуя быстро наступающую трагедию. – Оно... Произойдет... Через... Неделю... – запыханно закончил Люцифер, так и не сказав где. Аудиенция надвигалась грузно и опасно.