Две стороны одной таблетки

Сон, будто таблетка, облегчающая скребущую по глазным яблокам боль, накрыл его, однако в сновидениях Мэтью ждала не бездонная, пронзенная чернью тишина, что обычно утешала его, а искры, неясные силуэты, охваченные переливающейся аурой, мигающие лучи непонятных и не поддающихся объяснению цветов. Это было подобно кошмару, нескончаемому кошмару застрявшего в клетке своих собственных дум ребенка. Яркие, плывущие по прочерченному вектору в евклидовом пространстве отблески сменялись вспышками моментов, где его жестоко убивали, с характерным хлюпаньем перерезая тонкую кожу мужской шеи; где Жанна, Элвин, и другие, зовущиеся «друзьями», с незнакомыми ему выражениями лиц поедали тлеющий труп парня, набитого извивающимися личинками и червями. Немой во сне и оглушающий в реальности вопль раздался в его голове. Он, облитый холодным потом, очнулся. Распахнул глаза. Выжил. «В горле сухо. Пить, хочу пить», — первая мысль, посетившая его изнеможенный разум. Исаак, лихорадочно ощупывая разные части собственного тела, окинул взглядом знакомую ему комнату и, заприметив стакан воды на прикроватной тумбочке, схватил его. Жидкость мгновенным порывом стекла вниз по глотке, охлаждая стенки пищевода. Тотчас его ступня коснулась холодного пола, в виски ударила пульсирующая боль, а тело щемяще заныло. Юноше думалось, что это чувство осталось там, в машине, или в том самом словно разрывающем его затуманенное сознание своим скрипучим ветром месте — на остановке. В желудке увесистым комом собралось вязкое, тягостное чувство, что с каждым мигом поднималось все выше, становясь еще более ощутимым. Он, шатаясь из угла в угол, пытаясь опереться на все, что попадалось под руку, рванул в ванную комнату. Взгляд метался от собственного отражения в зеркале до покрасневших костяшек рук, упершихся в мраморную раковину, испачканную желтоватой биологической жидкостью с примесями и кусочками пережеванной еды. Спустя нескольких часов, проведенных наедине со своим собственным «Я» и нарастающей, преследовавшей парня в мягких тканях, суставах, даже костях болью, раздался еле слышный стук. Тихий вопрос блондина заполнил все пространство, проскальзывая сквозь узкую щель под захлопнутой ранее дверью. — Элвин, сколько сейчас времени и какой сегодня день недели? —проигнорировав вопрос товарища и сполоснув лицо проточной водой, он завел тонкие закостенелые пальцы за затылок, прикрытый темными локонами, и облокотился локтями на мокрую раковину, — Элвин, ответь, не молчи. Слабость якорем тянула на дно трупной ямы — к желанию принять очередную дозу. В голове крутился клубок несвязных, эпизодично являющихся воспоминаний. Размашистым движением выключив кран, тот плетущимися ногами подлетел к двери. Он взялся за плечи Элвина, сглотнул накопившуюся слюну во рту и хотел было что-то сказать, однако резко переменился в лице, впившись ногтями в плечо приятеля. Внутри все словно сжалось до размера атома. Ломота, пронизывающая каждый уголок организма, охватывает его, вынуждая парня медленно, скривившись в болезненной гримасе, стечь на пол. Ощущение выкручивающихся суставов, непроизвольного сокращения мышц и тупая боль с каждой секундой, с каждым движением все больше нарастали, резонируя с тремором. — Почему так скоро. Она не должна была начаться сейчас, еще рано, еще не время. Нет, почему сейчас. Почему, почему, почему, почему, почему, — из раза в раз повторяющееся шепотом бормотание плавно переходило в разъяренные, нечленораздельные крики, граничащие с безумием, бешенством — со страхом пред безобразной болью, что точно огромным штампом отпечаталась в недрах его памяти. Она овладела им, двигала им, и эта боль, она была первой, единственной, кто подчинил, унизил его, поставил наравне со всеми ничтожными, слабыми и жалкими сущностями. Ненависть, недовольство и покалывающее чувство гнева, из-за которого его исхудавшая душа разрывалась между выбором. Удовольствие на века униженного или надменная гордость на века неполноценного? Выбор мог пасть лишь на одно.