Sacrifice 4: A Bitter Day | Jiang Wanyin

      Горечь, которую он испытал утром, когда проснулся в одиночестве, полностью одетый, встретив новый день с меньшим количеством союзников и окончательным разделением между ним и главой клана Вэй, конечно, не утихает к тому времени, когда он всходит на Саньду, чтобы присоединиться к группе, летящей в Облачные Глубины для уничтожения Тигриной Печати Преисподней. Этому также не помогает тот факт, что он краем глаза видит главу клана Вэй, стоящего на Бичэне и наслаждающегося объятиями его владельца. Он слышит, как глава клана Вэй смеётся и шутит, болтая с молчаливым Ханьгуан-цзюнем.       Конечно, этот глупый человек не взял с собой меч. Конечно, никто из этих нетерпеливых людей не собирался просто позволить ему добраться до Облачных Глубин каким-то иным способом. Конечно, ему понадобился кто-то, кто отнёс бы его на своём мече. Конечно, первым добровольцем стал Ханьгуан-цзюнь. Конечно, Ханьгуан-цзюнь – один из немногих, кто достаточно силён, чтобы проделать весь путь с двумя пассажирами, а затем ещё иметь силы расправиться с печатью, если это окажется лёгким делом. Конечно.       Он тоже достаточно силён, но глава клана Вэй даже не взглянул на него, когда подняли эту тему.       Какой у него чудесный день.       По крайней мере, глава клана Вэй не знает, что он потерял шпильку, которую этот мужчина дал ему, – хотя он даже не уверен, имеет ли это для него сейчас значение. Или заметит ли он это вообще.       Тот факт, что он не смог удержаться от слёз, когда понял, что вещь пропала, – ещё одна горькая пилюля, которую нужно проглотить. Он не мог позволить себе слабость, не сейчас, но это всё же не помешало ему свернуться калачиком на полу гостевой спальни и расплакаться, как ребёнок, потому что он был достаточно глуп, чтобы потерять одну из немногих драгоценных вещей, которые у него когда-либо были, одну из немногих вещей, которые пережили нападение Вэней.       Он нашёл её среди обломков Пристани Лотоса, когда та была освобождена от вэньского контроля. Шпилька была похоронена среди щебня там, где когда-то была его комната, её блеск был почти полностью скрыт пеплом и грязью, благодаря чему не привлёк ничьего внимания, а сама вещь чудом осталась целой и неповреждённой.       Это было бы так легко пропустить, даже он не должен был заметить это, но каким-то образом он всё же уловил едва заметный отблеск этого бледного, идеального нефрита, различил форму цветка лотоса на вершине. Эта шпилька должна была быть утеряна, должна была быть сломана, должна была быть осквернена, как и многое другое на Пристани Лотоса, но она всё же уцелела, чтобы он смог найти её снова.       Он был один, когда нашёл её. По крайней мере, никто не видел его слёз.       Он слишком легко ударяется в слёзы, всегда так было. Это приводило в ярость его мать, заставляло смотреть тем самым взглядом его отца.       Все эти слёзы напрасны. Шпилька снова потеряна. На этот раз, зная его удачу, навсегда.       Когда глава клана Вэй дал ему эту вещь, он воспринял это как подтверждение их отношений, что глава клана Вэй видел, как он смотрел на эту шпильку, знал его достаточно хорошо, чтобы понять, как сильно он этого хотел – эту маленькую, глупую, фривольную милую вещь, и был достаточно любезен, чтобы найти способ подарить её ему, не смущая его… но с недавних пор воспоминание о том, как мужчина вручил её, – так небрежно и непринуждённо, словно это не значило ничего, – заставило его передумать. Вероятно, он был глупцом. Как и во всём остальном, он увидел в этой ситуации нечто большее, чем глава клана Вэй когда-либо стремился выразить.       Забавно, но стыд за собственную самонадеянность так и не смог запятнать то, как много эта шпилька значила для него. Он думал, что это должно было случиться. Но когда он доставал эту вещь, смотрел на неё, прикасался, а несколько раз даже украшал ею волосы и позволял кому-то увидеть её там, она всё равно ощущалась особенной.       Это была единственная бесполезная, красивая вещь, которую ему когда-либо дарили.       Он искал шпильку в комнате, в которой ночевал, а затем попытался проследить свой путь по коридорам туда, где он столкнулся с Цзинь Гуанъяо, а затем оттуда – в зал, где проводился банкет, и небольшой вестибюль, где он и а-цзе немного поговорили, где она уложила А-Лина ему на руки, где ему удалось впервые подержать своего племянника и где он впервые за этот глупый, постыдный вечер едва не расплакался, потому что А-Лин был уже таким большим, таким подвижным, таким хорошим ребёнком, который ранее в тот же день чуть не потерял своего отца.       Он так и не нашёл шпильку.       Он спросил некоторых слуг. Они не видели эту вещь.       Он собирается спросить Цзинь Гуанъяо, но пока не было подходящего момента.       Забавно, как некомфортно он ощущает себя, потеряв эту вещь.       Конечно, у него не было много времени, чтобы поискать как следует, потому что ему нужно было присутствовать на обсуждении того, кто отправится в Облачные Глубины. Вместо этого для поисков шпильки он использовал скудное время, отведённое для завтрака. Он поест позже, в Гусу.       Возможно, он даже сможет найти себе новую шпильку, ещё красивее той, которую потерял… хотя он знает, что не станет этого делать. Зачем ему бесполезные украшения? Его мать никогда не потворствовала этому и следила за тем, чтобы все знали, как она относилась к тому, что его отец пытался на время откупиться от её гнева какой-нибудь никчёмной безделушкой, не соответствовавшей образу, над созданием которого она так упорно работала.       Его мать одевалась как Госпожа Юньмэн Цзян; каждый предмет одежды, каждое украшение были тщательно подобраны для того, чтобы напомнить всем, кто её видел, о богатстве и силе её ордена, об их доступе к ресурсам, в которые она облачила себя; это не было прихотью для собственного удовольствия. Его мать всегда ожидала, что он не опозорит её таким образом, как он позорил её во многом другом.       Милые вещи предназначались для его сестры, чтобы подчеркнуть её красоту и напомнить всем, что она была достойной девой из великого ордена. Фривольные вещи предназначались для главы клана Вэй – всё, чего он хотел, либо оплачивалось его отцом, либо покрывалось большим содержанием, которое его отец выделял другому мальчику. Всё, что было позволено ему самому, – это то, что соответствовало образу наследника.       Накануне вечером он почти почувствовал себя виноватым, когда одевался для банкета. Самый верхний слой ханьфу, которое он носил, действительно был демонстрацией богатства Юньмэн Цзян, её восстановления, как ему приходилось постоянно напоминать себе. Шёлк был соткан местными ткачами, ткань – окрашена местными красильщиками, сами краски были местного производства – насыщенный пурпур цветов, один из первых образцов возрождающейся улиточной красильной промышленности, даже крошечные жемчужинки, которыми была вышита сердцевина цветов, были собраны местными добытчиками, из новой индустрии пресноводного жемчуга, развитию которой он поспособствовал после того, как большой вассальный клан, который из-за Вэней был вынужден покинуть свои земли и скрываться неподалёку от устья реки, обнаружил в местных водах пресноводных устриц, способных производить жемчуг превосходного качества – такой маленький и скромный, что у него даже не было названия.       Лидер пришёл к нему – одетый в лохмотья, истощённый почти до костей – и вложил в его ладони раковины устриц и пару красивых розовых жемчужин, дрожащим голосом объяснив, откуда они взялись, и попросив о помощи для его клана.       В благодарность за то, что этот человек рассказал ему об устрицах вместо того, чтобы просто начать собирать жемчуг и использовать прибыль для выгоды своего клана, он вернул вассалам их собственные земли и дал им разрешение, а также финансовую помощь, чтобы начать выращивать устриц и производить жемчуг в достаточно больших для дальнейшей продажи масштабах.       Итак. Да. Его красивый наряд – свидетельство растущего богатства Юньмэн Цзян. Просто в момент слабости шёлк, который он выбрал, был мягким и струящимся, а не жёстким и плотным; в момент слабости тот же самый шёлк был выбран нежного, красивого оттенка; в момент слабости лотосы, которые он утвердил для вышивки на этом шёлке, были полны распустившихся мягких лепестков; в момент слабости он позволил женщине, ответственной за пошив этого ханьфу, убедить его согласиться на эти крошечные, милые розовые жемчужинки в сердцевине цветков; в момент слабости он даже позволил ей убедить его выбрать стиль одежды, сильно отличающийся от его обычного – например, гораздо меньше ткани на плечах и гораздо больше плавных линий.       Он почти убедил себя не носить это на публике, беспокоясь о том, что скажут люди, увидев главу ордена Цзян в таком нежном, таком… слабом… образе, но потом случилось то, что случилось вчера, и он обнаружил, что не может вынести мысли о том, чтобы втиснуть себя в свои обычные жёсткие ткани и резкие линии. Ему хотелось какой-то мягкости.       Он был настолько слаб, что жаждал любого утешения, которое мог получить. Отсюда и шпилька.       Глупо с его стороны.       Горько. Горько. Горько.       Его мысли сегодня особенно горьки.       Шпильки больше нет. Он должен забыть об этой вещи.       Боли в теле тоже больше не было, его совершенствование исцелило его, пока он спал. Весь прошлый вечер он так усердно сосредотачивался на том, чтобы не позволить своему телу излечить эту боль, это напоминание о том, что он потерял и что никогда не сможет сделать снова. Он не может позволить себе быть таким глупым. Юньмэн Цзян сейчас в одиночестве…       Однако, несмотря на то, что он должен был оттолкнуть от себя всех других лидеров своим вчерашним поступком, большинство заклинателей сегодня были с ним на удивление вежливы. Не Цзинь Гуаншань, который уставился на него, как бешеный уличный пёс, едва он вошёл в комнату, отведённую для встречи, а остальные.       Прежде чем прибыл глава клана Вэй и обсуждение началось, он даже немного поговорил с некоторыми лидерами кланов, а затем, что удивительно, с Чифэн-цзюнем и Цзэу-цзюнем. Два члена Почитаемой Триады были с ним странно дружелюбны; не то чтобы они никогда прежде не были приветливы, но Цзэу-цзюнь обычно… как лучше выразиться… приятный, но отстранённый?.. а Чифэн-цзюнь иногда был почти грубым или пренебрежительным, но не сегодня. Сегодня они довольно охотно разговаривали с ним, расспрашивали о восстановлении Пристани Лотоса, Цзэу-цзюнь сочувствовал и делился историями о том, как отстраивались Облачные Глубины, и в целом они вели себя так, будто рассчитывают проводить больше времени в его компании в будущем.       Этого было бы почти достаточно, чтобы поднять ему настроение, но запах дыма, сосны и мужчины, окружавший Чифэн-цзюня, внезапно заставил его вспомнить о том, каково было находиться в объятиях этого человека прошлой ночью, и на мгновение он забеспокоился, что умрёт от стыда на месте. Вчера он был очень пьян и, более того, очень жалок.       Что должен думать о нём теперь Чифэн-цзюнь? Рассказал ли он Цзэу-цзюню? Думают ли они о нём плохо из-за его слабости? Ухудшил ли он положение Юньмэн Цзян?       Помимо этого постыдного поведения, он плакал перед Цзинь Гуанъяо.       Это было достаточно плохо само по себе, но Цзинь Гуаншань, вероятно, уже в курсе, а это значит, что в какой-то момент в будущем, когда его бдительность ослабнет, этот человек скажет что-нибудь по этому поводу, и он либо отступит от того, что будет пытаться добиться, из-за рефлекторного смущения, либо поддастся гневу и выставит себя идиотом.       Сегодня действительно плохой день. Если бы только он не напился так накануне вечером.       Это ничего не исправило, не так ли? Это не заставило его забыть. Он просто проснулся, чувствуя ту же грусть, что и вчера.       Он украдкой бросает взгляд на главу клана Вэй, который по-прежнему в восторге цепляется за Ханьгуан-цзюня. Неужели они?..       Второго Нефрита сложно прочесть. Он знает, что у этого человека есть чувства к главе клана Вэй, но не может сказать, сделали ли они что-нибудь в соответствии с этими чувствами.       Это так его злит.       Он почти хочет высвободить Цзыдянь и сбросить их двоих с меча…       Если бы только между ним и главой клана Вэй всё закончилось на более счастливой ноте, вместо всей этой горечи. Он знает, что это так. Теперь они действительно никто друг для друга.       На вчерашнем банкете каждый раз, когда он смотрел на другого мужчину, глава клана Вэй никогда не смотрел на него. Периодически, в своей слабости, в своей отвратительной слабости, он пытался подать знак этому человеку присоединиться к нему, думал, что, может быть, всё будет в порядке, может быть, после того, как глава клана Вэй немного выпьет и расслабится, его удастся убедить посетить его комнату позже, но, ну… глава клана Вэй всё время смотрел на Ханьгуан-цзюня и ни разу не встретился с ним взглядом.       А-цзе спросила его, почему он так расстроен, когда они были только вдвоём, и он вздрогнул от этого вопроса, выдал себя вместо того, чтобы притвориться, будто она видит то, чего нет. Однако он не смог дать ей ответ. Он никогда не сможет признаться ей во всём этом.       Что, если он будет ей противен?       В этот день он противен самому себе.       Он не будет думать о себе как о брошенном супруге. Он даже не будет думать о себе, как о своей матери, связанной с мужчиной, который её не любит. Вместо этого он попытается думать о себе, как о вдовце, а о его возлюбленном… возлюбленном А-Чэна… как об умершем в ту ночь, когда этот человек забрал остатки Вэней и сбежал в Илин. Он думает, что таким образом потеряет меньше своего и без того униженного достоинства.       Хотя… Не то чтобы он мог выгравировать памятную табличку, посвящённую их отношениям, и отдать ей дань уважения в реконструированном Храме Предков Цзян. Ему придётся скорбеть лишь в уединении своего сердца.       Ему нужно перестать зацикливаться на этих вещах. В таком состоянии, в котором он находится сейчас, он может влететь в склон горы и не заметить этого, погружённый в ловушку всех своих сожалений.       Есть ещё кое-что, что нужно сделать, – Тигриная Печать Преисподней, которую нужно уничтожить, – прежде чем он сможет начать то, что он намеревается назвать «периодом очень решительного избегания главы клана Вэй».       Он снова оглядывается вокруг, на этот раз игнорируя пару на Бичэне в пользу остальной части небольшой группы. Все три члена Почитаемой Триады, несколько других учеников Цзинь и лидеры или главные ученики удивительно большого количества других орденов и кланов. Его собственные сопровождающие разделились на две части: одни вернулись на Пристань Лотоса, а другие отправились в Илин для помощи остаткам Вэней. Клану Илин Вэй, напоминает он себе.       Для охраны клана Илин Вэй, хотя каким-то неведомым образом даже глава клана Вэй сумел сохранить достаточно такта, чтобы не заявить об этом прямо.       Когда сложилось впечатление, что глава клана Вэй собирается использовать необходимость организовать защиту своего клана в отсутствие него и Призрачного Генерала, – клана, в остальном состоящего из детей, стариков и кучки не-заклинателей, – в качестве предлога, чтобы пока не уничтожать Тигриную Печать Преисподней, он добровольно предложил отправить туда своих людей, а затем, зайдя ещё дальше, опровергая любые протесты главы клана Вэй, он даже вызвался выделить средства и людей, чтобы помочь лучше устроиться недавно сформированному клану Илин Вэй.       Он не забыл состояние, в котором нашёл это место. Бедность. Они все умрут от голода, не прожив там и года, если кто-нибудь, имеющий хоть малейшее представление о надлежащей инфраструктуре, не предпримет что-нибудь. Это были уроки, которые он усвоил на коленях своей матери, пока глава клана Вэй бегал по округе, охотился, собирал отцветшие лотосы и играл на солнце.       Он надеется, что его люди простят ему то, на что он добровольно выдвинул их… и что не возникнет никаких проблем. Правда в том, что большинство членов Юньмэн Цзян жестоко погибли от рук Вэней, поэтому орден, который он сейчас возглавляет, состоит из немногих выживших, которым удалось избежать резни, других заклинателей из других уничтоженных кланов и даже бродячих совершенствующихся – ни у одного из них нет много причин любить людей, совсем недавно носивших фамилию Вэнь. Он постарался выбрать тех, кто имеет самый уравновешенный характер. Тех, кто потерял меньше всего. Тем не менее... всё, что ему остаётся делать, – это надеяться, что их вера в него достаточно сильна, как и их чувство приличия, чтобы позволить им дождаться, пока они вернутся в Юньмэн Цзян, прежде чем выразить своё недовольство.       Это было так странно… После того, как он добровольно предложил выделить своих людей, Чифэн-цзюнь предложил то же самое, затем Цзэу-цзюнь, а затем, один за одним, множество лидеров других кланов. Он понятия не имеет, почему эти люди, прежде с пеной у рта твердившие о мучительном наказании для нынешних членов клана Вэй, теперь изо всех сил стараются помочь им, но его это устраивает, поэтому он не будет задавать слишком много вопросов.       Вэй Цин была назначена заместителем главы клана Вэй; её брат вызвался быстро доставить для неё письмо с объяснением того, что произошло, прежде чем свирепый труп отправится в Облачные Глубины, чтобы воссоединиться со своим хозяином.       Будет хорошо, когда всё это закончится.       Чтобы доказать, что Тигриная Печать Преисподней находится у него для её дальнейшего уничтожения, глава клана Вэй попросили предъявить её – или, по крайней мере, половину, когда мужчина возразил против того, чтобы достать обе половины одновременно. Он совершенно забыл, насколько это ужасная вещь, насколько сильна исходящая от неё энергия возмущения, насколько неправильной она ощущается. В тот момент он словно впервые увидел эту печать, лежащую в руках главы клана Вэй, и понял. Постоянно иметь это при себе… Как глава клана Вэй справляется с этим?       Сидя там и глядя на эту вещь, он, наконец, полностью согласился с позицией Ханьгуан-цзюня. И он, и глава клана Вэй должны были отправиться в Гусу Лань гораздо раньше, печать должна была быть уничтожена, а глава клана Вэй должен был вернуться на правильный путь. Он почувствовал себя маленьким, уродливым и эгоистичным из-за своих собственных аргументов против Ханьгуан-цзюня, из-за того, что он видел результаты – уничтожение Вэней – и считал, что оно того стоит. Каким он был партнёром для своего избранника? С такой готовностью поддерживал самоуничтожение А-И… главы клана Вэй, чтобы получить то, чего он хотел, осуществить свою месть.       Неудивительно, что их отношения распались.       Он представляет, как после уничтожения печати Ханьгуан-цзюнь попросит главу клана Вэй остаться на некоторое время, чтобы вернуться на праведный путь. Он не может представить, что глава клана Вэй откажется – не на этот раз, учитывая то, как он льнёт ко Второму Нефриту прямо сейчас.       Ах. Так много горечи.       Он старается держать свой разум пустым до конца путешествия, старается не думать обо всех воспоминаниях, которые обрушатся на него в Облачных Глубинах. Это были счастливые дни для него, прежде чем главу клана Вэй отправили домой. Несмотря на все правила Облачных Глубин, это оказалось большой свободой – быть вместе, не беспокоясь о том, что его родители раскроют их.       Когда они наконец-то прибывают, он легко сходит с Саньду и вкладывает меч обратно в ножны, на мгновение убеждаясь, что его волосы и одежда в порядке, прежде чем присоединиться к небольшой группе заклинателей в белом, ожидающей их.       Он почти спотыкается о свои собственные ноги, когда ему внезапно приходит в голову, что он впервые встречается лицом к лицу с Лань Цижэнем, не неся при этом ответственности за главу клана Вэй. Ему не нужно извиняться за другого человека. Ему не нужно испытывать стыд, который с лёгкостью отбрасывает глава клана Вэй. Действия главы клана Вэй теперь отражаются только на главе клана Вэй.       Он почти в оцепенении отвечает на приветствие своего старого наставника, отступая и пытаясь слушать, как Цзэу-цзюнь рассказывает старшему мужчине о плане, и хмурится, когда лидеры меньших орденов и кланов начинают поднимать шум о том, что они ожидают сыграть роль в уничтожении Тигриной Печати Преисподней, что они отказываются оставаться в стороне и позволять великим орденам забрать себе все заслуги.       Заслуги.       Таким образом, участие в уничтожении печати теперь стало способом повышения статуса… это объясняет, почему так много даже самых незначительных кланов присоединились к этой экспедиции.       Нытьё и требования продолжаются какое-то время; лидеры наименее влиятельных кланов отказываются отступать, требуя гарантий того, что их кланы не будут оставлены без внимания, независимо от уровня их положения. Цзэу-цзюнь пытается их урезонить. Выражение лица Чифэн-цзюня становится всё более серьёзным и раздражённым. Сам Лань Цижэнь выглядит так, словно вот-вот выйдет из себя. Это настолько громко и надоедливо, и он задаётся вопросом, как эти заклинатели могут так себя вести – так бесстыдно, не понимая, насколько сильно они себя позорят. Даже для него очевидно, что Гусу Лань, скорее всего, вполне способны уничтожить печать без помощи или с минимальной помощью кого-либо другого. Это доброта, одолжение, которое орден Лань оказывает остальным, позволяя им помочь. Это акт единства в столь удручающе разобщённое время.       Ему также не нравится ухмылка на лице того конкретного ученика Цзинь, как и то, что эта ухмылка становится более жестокой, более злой, когда мужчина замечает, что он смотрит на него.       Не обращая внимания на то, как злоба нахального ученика Цзинь быстро переходит в похоть, он отпускает Цзыдянь на свободу, направляя ци по всей его длине, пока кнут не заискрится яркими пурпурными молниями. Все взгляды обращаются к нему, и на мгновение он колеблется, старая стыдливость почти заставляет его прикусить язык, но затем он вспоминает вчерашний день, вспоминает, что уже слишком поздно склонять голову, и снова даёт волю своему презрению. На этот раз для себя. Потому что, по правде говоря, он не великий дипломат, и он слишком устал, слишком огорчён, чтобы пытаться им быть.       – Какие вы все самонадеянные, – рычит он, удивляясь шелковистым мурлыкающим ноткам своего голоса. – Можно подумать, что мы собрались здесь сегодня для того, чтобы воздать славу нашим орденам и кланам, а не изгнать из этого мира тёмный и опасный артефакт. Храбрость, которой я так восхищался во всех добровольцах, решивших поучаствовать в этой опасной миссии, оказалась иллюзией. Не честь, не решимость и не праведность привели вас сюда – всего лишь простая жадность, – он поворачивается к Лань Цижэню, вежливо кланяясь. – Позвольте мне извиниться за моих товарищей, они явно забыли себя и забыли о том, в каком долгу весь мир совершенствования перед Гусу Лань.       Старший мужчина кивает ему в знак признания, затем поворачивается и направляется дальше в Облачные Глубины, жестом приглашая его присоединиться. Удивлённый, он идёт рядом с Лань Цижэнем, и таким образом они оба возглавляют процессию, а все остальные следуют за ними. Он слышит, как Цзэу-цзюнь и Цзинь Гуанъяо приглаживают взъерошенные перья позади них, мягкими голосами умиротворяя оскорблённые эго, но игнорирует это. Ему даже удаётся проигнорировать твёрдое заявление Чифэн-цзюня: «Он всё правильно сказал», хотя ему трудно не повернуться и не посмотреть на этого человека с удивлением.       По правде говоря, он всегда восхищался Чифэн-цзюнем, но бывали моменты, когда он подозревал, что, что бы другой мужчина ни испытывал по отношению к нему, о восхищении там особо говорить не приходится, и это чувство, что этот человек смотрит на него свысока, иногда заставляло его избегать другого лидера, но эти последние два дня… Он не знает, что и думать.       Им, по крайней мере, предлагают чай и перекус перед тем, что, как он подозревает, будет очень долгой и очень раздражающей дискуссией о том, что должно быть сделано. Он каким-то образом оказывается сидящим рядом с Лань Цижэнем во время этой трапезы, хотя он уверен, что этот человек всегда сидел с членами своего собственного ордена, когда он учился здесь. Они не разговаривают, потому что это Облачные Глубины, но всё равно это приятная, до странности дружеская атмосфера.       В отличие от главы клана Вэй, его собственный вкус не настроен исключительно на то, чтобы наслаждаться специями, специями и только специями. Он никогда не возражал против еды в Облачных Глубинах так сильно, как другой человек, но, желая доставить ему удовольствие, всегда соглашался, когда глава клана Вэй называл их пищу пресной. На этот раз, поскольку они теперь никто друг для друга, он без колебаний позволяет себе наслаждаться трапезой, отпивая из чашки и вздыхая от удовольствия, обнаружив изысканный вкус белого чая Инь Чжэнь.       Впервые он попробовал его в покоях Лань Цижэня, когда пожелал задать учителю несколько дополнительных вопросов по поводу урока. Иногда он делал это, когда глава клана Вэй уходил на охоту, или добывать пищу, или приставать к Ханьгуан-цзюню, и его не было рядом, чтобы высмеивать его «излишнюю» старательность. Лань Цижэнь – очень образованный человек, и он всегда выглядел довольным, отвечая на любые неглупые вопросы, которые ему мог задать ученик.       Они вдвоём сидят в маленьком пузыре тишины, в то время как вокруг них разговаривают другие люди; глава клана Вэй смеётся, и кожа в уголках глаз Лань Цижэня напрягается, иногда подёргиваясь, когда шум становится особенно громким. Никаких разговоров во время еды… ну, возможно, это слишком много – требовать такое от лидеров, а не только от их сыновей, дочерей и других, меньших по статусу, адептов.       Когда съедена еда и выпит чай, начинается обсуждение. Всё продолжается с того же, на чём и закончилось, когда он положил этому конец не так давно: лидеры меньших орденов и кланов требуют участия в уничтожении печати, но благодаря мягкому убеждению Цзэу-цзюня и Цзинь Гуанъяо обсуждение вскоре переходит к тому, как именно уничтожить этот артефакт в первую очередь. Это означает, что главе клана Вэй снова приходится достать половину этого предмета из кармана цянькунь в рукаве, оскверняя воздух неизмеримой энергией обиды, содержащейся в этой штуке.       Её повторное появление, кажется, напоминает жаждущим статуса идиотам о серьёзности этой миссии, поэтому на какое-то время борьба за участие утихает в пользу того, что различные лидеры и главные ученики предлагают особенные знания своих орденов и кланов для помощи. Он мало что может предложить, подавление и уничтожение артефактов не входит в число его специальностей, а любые секретные знания, которые когда-либо имел орден Юньмэн Цзян, – более продвинутые, чем знания Гусу Лань, – были утеряны, когда секретная библиотека Пристани Лотоса была взломана Вэнями, а всё внутри было либо сожжено, либо украдено, и лишь очень немногое из этого удалось вернуть из Безночного города, когда Вэни в свою очередь пали.       Всё, что он может предложить, – это свою силу, Колокольчик Ясности и Цзыдянь.       Через некоторое время тема переходит к тому, как именно была изготовлена печать, и на этот раз он может однозначно сказать, что глава клана Вэй поступает как разумный человек, отказываясь описывать процесс собравшейся группе заклинателей, вместо этого обещая рассказать об этом Лань Цижэню и Двум Нефритам наедине. Меньше всего миру нужно, чтобы все присутствующие здесь вернулись к себе домой и попытались создать свои собственные Тигриные Печати Преисподней.       Конечно, возникает некоторый протест по поводу нежелания главы клана Вэй делиться с остальными орденами и кланами, однако при этом готовности раскрыть секрет важным членам Гусу Лань, но протестующие, к счастью, не настолько глупы или высокомерны, чтобы продолжать в том же духе, когда им приводят аргументы.       Или когда их приводят в чувство.       Ему нужно прекратить это; становится слишком легко просто высказывать своё недовольство вместо того, чтобы пытаться подавить его.       То, что ему действительно следует сделать, – это попытаться расположить к себе всех, кого он мог обидеть своими резкими словами и грубым тоном… но у него просто нет на это сил.       В любом случае, какое это теперь имеет значение?       Когда даже у самого решительного искателя внимания уже не остаётся слов, обсуждение наконец заканчивается; появляются ученики Гусу Лань и провожают их в свои гостевые комнаты, в то время как глава клана Вэй следует за Лань Цижэнем и Двумя Нефритами куда-то в ещё более уединённое место, чтобы обсудить, как была создана печать. На мгновение он смотрит вслед группе мужчин, но затем заставляет себя отвести взгляд.       Он молча следует за серьёзным молодым человеком, провожающим его, даже не комментируя то, что его приводят в покои, которые, как он знает, находятся в самом престижном гостевом доме Гусу Лань. Прежде чем ученик успевает уйти, он просит его принести бочку с водой; он чувствует, что ему нужно как можно скорее смыть с себя этот горький день.       Пока он ждёт, он пытается медитировать, но это почти бесполезные усилия. Его беспокойные эмоции, кажется, заставляют его золотое ядро ощущаться странно внутри него; это похоже на то, что он испытывал в разгар кампании «Выстрел в Солнце» – ощущение чего-то странного, холодного, чужеродного… хотя, по крайней мере, это больше не больно.       Стук в дверь приносит облегчение, но когда он открывает, то обнаруживает золотого Цзиня вместо белого Ланя.       – Могу я войти? – спрашивает Цзинь Гуанъяо, выглядя необычно встревоженным.       После краткого раздумья он отступает от двери и впускает мужчину в комнату, не переставая осторожно наблюдать за другим человеком. Он почти чует неприятности в воздухе. Он задаётся вопросом, что это будет; окажется ли это какой-то попыткой мести со стороны Цзинь Гуаншаня.       Какое-то время Цзинь Гуанъяо просто ходит взад и вперёд, пока он следит за своим визитёром взглядом, отмечая перемещения мужчины: мягкий, милый, нежный Цзинь Гуанъяо, кажется, исчез, выпуская на первый план существо, двигающееся как воин и едва сдерживающее потенциал насилия. Внезапно этот человек лезет в рукав – настолько резко, что его собственная рука тянется к рукояти Саньду, но вместо оружия Цзинь Гуанъяо вытаскивает его шпильку.       – Прошу прощения, – говорит мужчина. – К тому времени, когда я понял, что это всё ещё у меня, было уже очень поздно, и когда я видел тебя в последний раз, ты спал. Я собирался вернуть это тебе раньше, но до сих пор у меня не было возможности остаться с тобой наедине.       Он протягивает руку, всё ещё гадая, не ловушка ли это, и забирает украшение у другого человека. Шпилька – успокаивающая тяжесть в его ладони. Нефрит тёплый, нагревшийся от жара тела Цзинь Гуанъяо. Эта вещь такая же, какой была накануне, – неизменная, неповреждённая.       – Спасибо, – говорит он, а затем вздрагивает от хрипоты своего голоса.       Другой мужчина какое-то время ничего не говорит, стоя перед ним, но при этом практически вибрируя на месте; волна какой-то странной, тревожной энергии пробегает по этой миниатюрной фигуре, прежде чем другой человек внезапно приближается к двери, наклеивает на неё талисман конфиденциальности, а затем поворачивается и восклицает:       – Вчера вечером ты пригласил меня присоединиться к Юньмэн Цзян!       После того, как эти слова оказываются произнесены, тёмные глаза на мгновение расширяются, прежде чем мужчина внезапно словно сдувается, замирая на месте и внешне возвращаясь к обычному уравновешенному Цзинь Гуанъяо.       Он заставляет себя немного расслабиться, переставая держать руку на рукояти Саньду.       – Я… да, – отвечает он после небольшой паузы, чувствуя себя странно взволнованным тем, что он видит.       – Ты был серьёзен? – спрашивает его другой мужчина.       Тогда так оно и было, хотя с тех пор он не думал об этом. Это был порыв, которому он поддался в тот момент. Момент прошёл, и он больше не пьян, но в трезвом состоянии он может оценить преимущества присутствия Цзинь Гуанъяо рядом с ним. Он кивает.       – Да.       Спокойным голосом, как будто обсуждая погоду в какой-то отдалённой части страны, Цзинь Гуанъяо говорит:       – Мой отец приказал мне завладеть Тигриной Печатью Преисподней, подставить главу клана Вэй, обвинив его в том, что он спрятал её, а также убить тебя. Я обнаружил, что не хочу делать ничего из этого.       – Я… я… – он не может подобрать слов, ошеломлённый тем, что этот человек смог просто взять и сказать такие вещи. Прежде чем он успевает собраться с мыслями, чтобы дать разумный ответ, другой мужчина продолжает:       – Я не был уверен, я ещё не решил, но, когда глава клана Вэй представил на утреннем собрании в Ланьлине печать, я понял, что этой вещи нельзя позволить продолжать существовать. Этот артефакт ощущается… – глаза Цзинь Гуанъяо начинают светиться чем-то отчаянным, чем-то раненым, когда он смотрит прямо перед собой невидящим взглядом. – …я рассказал отцу о своих мыслях, когда он приказал мне завладеть этим. Я на самом деле не согласился с ним. Я сказал ему, что эту вещь следует уничтожить. Он ударил меня. Он повалил меня на пол и начал пинать. Словно уличную собаку, – эти глаза наконец снова остановились на нём. – Я не хочу, чтобы меня пинали. Я не хочу танцевать на конце струны ради такого человека, как он. Я также не могу поверить, что моя мать хотела бы этого. Она не знала, какой он, а если бы знала, то никогда… – мужчина замолкает.       Он ощущает прилив сочувствия, бо́льшая его часть хочет утешить другого человека, хочет заверить его, что его мать – если она была любящей матерью – не хотела бы, чтобы её сын прожил жизнь под каблуком Цзинь Гуаншаня, но он не мягкий человек, он не может позволить себе быть мягким человеком, поэтому вместо этого он спрашивает:       – Откуда мне знать, что это не ловушка? Что для тебя это не способ подобраться ко мне, использовать, чтобы заполучить Тигриную Печать Преисподней, а затем убить?       Грубый смех срывается с идеальных губ Цзинь Гуанъяо, и мужчина внезапно выглядит усталым и осунувшимся.       – Я не могу доказать, что говорю правду, нет другого пути, кроме как просить тебя поверить мне, но я не заслуживаю доверия. Я делал… вещи, которые я делал… я никогда не должен был покидать орден дагэ, я потерял больше, сделав это, чем когда-либо приобрёл с тех пор.       Забавно то, что он не считает это притворством. Он видит горе на лице Цзинь Гуанъяо – такое горе, что он задаётся вопросом, понимает ли этот человек сам, что он испытывает.       – Почему бы тогда не вернуться в Цинхэ Не? – спрашивает он.       – Дагэ не примет меня, – отвечает мужчина, и в выражении его лица он видит ту же горечь, которую чувствует сам. – Дагэ не доверяет мне, и на то есть веские причины, но… а ты был добр вчера вечером. Добр и, я верю, честен, и, возможно, вдали от дагэ и эргэ у меня будет место, в котором я смогу стать кем-то другим. Кем-то, кто не нуждается в них, кем-то, кто может жить без них, но также кем-то, кто не будет противен мне самому. Мне не нравится то, кем я становлюсь.       И разве это не то же чувство, которое он иногда замечает в самом себе? Ему следует подумать об этом. Это действительно может быть ловушкой. Это должно быть ловушкой, так устроен мир, но какая-то часть него, вероятно, такая же легкомысленная и импульсивная, как и глава клана Вэй, потому что он хочет этого. Он хочет, чтобы Цзинь Гуанъяо стал частью Юньмэн Цзян. У этого человека так много талантов – талантов, которые могут помочь его ордену двигаться вперёд по пути возрождения, и, возможно, если он проведёт некоторое время с этим человеком, то сможет научиться этой прекрасной бархатной, убедительной манере говорить. Даже если он этого не сделает, Цзинь Гуанъяо мог бы говорить за него.       Ох, он глупец. Он сентиментален. Он…       Наблюдение за Цзинь Гуаншанем с Цзинь Гуанъяо заставляет его ненавидеть главу ордена Цзинь.       Может ли это быть не чем иным, как его желанием притвориться главой клана Вэй, спасти беспомощного, сыграть роль героя, сжечь мир вокруг себя в своей эгоистичной самоотверженности?       Да какая теперь разница?       – Если ты будешь верен мне и моему ордену, у тебя всегда будет место в Юньмэн Цзян, – говорит он, чувствуя тяжесть потенциала в воздухе. К добру или ко злу этот потенциал, он не знает.       Цзинь Гуанъяо вздрагивает, смотрит на него широко распахнутыми глазами, а затем улыбается – широко, немного криво и очень, очень искренне.       – Честно говоря, я ожидал, что ты отвергнешь меня. Я спорил сам с собой с тех пор, как мы покинули Карповую Башню, говоря себе не делать этого, что ты ни на мгновение не примешь меня, и напоминая себе, чем я обязан своему отцу, но затем вспоминая… – мужчина вздыхает, после чего выражение его лица сглаживается во что-то более приятное. – Прошу прощения за мою потерю самообладания. Я нашёл этот день на удивление эмоционально напряжённым.       Он жестом отвергает это беспокойство, более сосредоточенный на рассматриваемой проблеме.       – Ты хочешь официально выйти из состава ордена Цзинь сейчас? Полагаю, ты больше не сможешь носить имя Цзинь Гуанъяо, если ты это сделаешь.       Цзинь Гуанъяо – или, опять-таки, Мэн Яо, он ещё не уверен – качает головой.       – Думаю, будет лучше подождать, пока Тигриная Печать Преисподней не будет уничтожена. Если я объявлю о разрыве между мной и моим отцом сейчас, эта новость быстро доберётся до него, и я не уверен, что он сделает, чтобы обеспечить себе артефакт или наказать и тебя, и меня. Это достаточно плохо, что он приказал Сюэ Яну пойти со мной. Ему велено помочь мне, но в случае моей неудачи – захватить печать и… – крошечное, почти незаметное колебание, – убить… – ещё одно, более долгое колебание. – По правде говоря, даже несмотря на то, что мой отец приказал мне убить тебя, если будет возможность, он в первую очередь дал это задание Сюэ Яну с указанием, что этот человек может сделать это любым способом, каким пожелает, сделать с тобой что угодно, что ему захочется. Думаю, это награда за хорошую службу.       Есть что-то в том, как другой мужчина сообщает ему эту последнюю часть информации, от чего у него волосы на затылке встают дыбом.       – Сюэ Ян? – спрашивает он, но уже подозревает, что точно знает, о каком ученике ордена Цзинь идёт речь. Это окажется тот ухмыляющийся, он просто это знает.       – Демонический заклинатель, – отвечает Цзинь Гуанъяо. – Мой отец захотел себе такого после того, как увидел силу главы клана Вэй, так что я завербовал одного для него… Он… – лёгкая, печальная ухмылка. – Монстр, скрывающийся под человеческой плотью. Он жестокий и злой, и я понимаю его намного лучше, чем мне бы того хотелось. Мне жаль, что я привёл его сюда. Мне жаль, что тебя сделали его целью.       – Я не слабый, – слегка раздражённо напоминает он другому человеку.       – Я и не думаю о тебе так, – немного удивлённо отвечает Цзинь Гуанъяо. – Просто мне лично не хотелось бы оказаться целью Сюэ Яна. Этот человек, ко всему прочему, ещё и очень непредсказуем.       Он пожимает плечами, взглянув на шпильку, прежде чем спрятать её в карман цянькунь в своём рукаве.       – Поскольку ты меня предупредил, моя бдительность не ослабнет. Полагаю, просто отыскать его и напасть на него первым будет истолковано твоим отцом как акт агрессии? А также как неуважительное отношение к Гусу Лань. В конце концов, это очень противоречит их правилам. Может быть, он сделает что-нибудь, что выдаст его и настолько возмутит всех, что они объединятся против него. Я подозреваю, что видел его среди учеников Цзинь. Примерно такого роста, – он показывает уровень роста нахального ученика, – красивый, хороший нос, выглядит моложе, чем, как я подозреваю, есть на самом деле, а ещё видны клычки, когда ухмыляется?       – Похоже на него, – отвечает Цзинь Гуанъяо. – Если у человека, которого ты описываешь, всего девять пальцев, то ты прав.       Он обдумывает это и качает головой.       – Я не обратил внимания на его руки, но посмотрю на них в следующий раз… – он замолкает при звуке приближающихся шагов. Цзинь Гуанъяо тоже смотрит на дверь, кладя ладонь на рукоять Хэньшэна. – Это бочка для меня, – объясняет он, приблизившись и быстро сняв с двери талисман конфиденциальности. Им не нужно, чтобы происходящее в этой комнате вызвало у кого-нибудь подозрения. Произнося слова немного громче и яснее, но не слишком громко, он говорит: – …конечно, булочки с семенами лотоса, но правда в том, что моя сестра получает большое удовольствие от готовки. Очень любезно со стороны Цзинь Цзысюаня послать тебя спросить меня, что ещё он может сделать, чтобы жизнь моей сестры была более комфортной. Он действительно хороший муж.       Выражение лица Цзинь Гуанъяо снова превращается в спокойную, улыбающуюся маску.       – Конечно, – говорит он, – мой брат очень внимателен к своей жене, и её счастье – его величайшая награда в этой жизни…       Пока другой мужчина говорит, он открывает дверь ученикам Лань, позволяя им войти и поставить бочку, молча наблюдая, как они наполняют её горячей, дымящейся водой, прежде чем уйти. Когда они уходят, он снова начинает говорить, рассуждая о том, как он надеется вернуться на Пристань Лотоса через Карповую Башню и снова увидеть свою сестру после того, как их миссия здесь будет завершена. Цзинь Гуанъяо отвечает несколькими приятными любезностями, пока ученики не оказываются достаточно далеко, чтобы обнаружить активацию талисмана конфиденциальности, отсекающего звуки голосов. Только после этого он шлёпает талисман обратно на дверь.       Какое-то мгновение он стоит там, чувствуя себя побеждённым осознанием того, что ему следует сказать дальше:       – Нам придётся сообщить об этом главе клана Вэй, – как раз в тот момент, когда он преисполнился решимости избегать этого человека настолько, насколько это возможно.       – Я бы предпочёл, чтобы мы могли действовать, не рассказывая ему, – вдумчиво и осторожно говорит Цзинь Гуанъяо. – Прошу прощения, так как знаю, что вы двое были близки, но он прямолинейный человек. Боюсь, если он узнает, то не будет молчать – просто сразу же нападёт на Сюэ Яна, а также сделает деяния моего отца достоянием общественности. Возможно, Цзинь Гуаншань этого заслуживает, но он всё равно мой отец, и даже если бы я не чувствовал перед ним никаких обязательств, я чувствую себя обязанным по отношению к своему брату и своему кузену за их доброту ко мне. Я не хочу позорить Ланьлин Цзинь. Я также не хочу втягивать мир совершенствования в то, что может очень быстро перерасти в новую войну. Думаю, что ты согласишься со мной, зная, как много Юньмэн Цзян потерял в прошлый раз, и также думаю, что ты достаточно разумен, чтобы знать, что Илин Вэй в настоящее время не в состоянии вступить в войну с Ланьлин Цзинь.       – Тогда как ты собираешься действовать дальше? – спрашивает он, против воли испытывая облегчение. Он не знает, как повёл бы себя, если бы был вынужден так скоро вступить в тесный контакт с главой клана Вэй. Вероятно, вышел бы из себя и разрушил бы отношения Юньмэн Цзян с Гусу Лань. Он должен помнить об этом сейчас; если Ханьгуан-цзюнь и глава клана Вэй станут ближе, то его взаимодействие с главой клана Вэй повлияет на отношения Юньмэн Цзян и Гусу Лань из-за статуса младшего Нефрита в его собственном ордене.       У него такое чувство, будто он тонет в горечи.       – На данный момент, думаю, мне стоит притвориться, что я намерен следовать приказам моего отца, и использовать его «доверие», чтобы на самом деле помешать его планам, а также попытаться предотвратить слишком возмутительные действия Сюэ Яна, – с созерцательным выражением лица вслух размышляет Цзинь Гуанъяо. – Если до этого дойдёт, я относительно уверен, что смогу победить, если мне удастся застать его врасплох, и тогда Гусу Лань не станет держать большую обиду: ученик Цзинь просто пропадёт из их окружения, а не подвергнется нападению в Облачных Глубинах, – и вот он, тот человек, который смог проникнуть во двор Вэнь Жоханя, подниматься по служебной лестнице до тех пор, пока ему не начали доверять, а затем развернуться и убить своего «хозяина». Он подозревает, что, будь он таким же праведным человеком, как глава клана Вэй, его бы всё это отталкивало гораздо больше, чем есть на самом деле. – Как только Тигриная Печать Преисподней будет уничтожена, мой разрыв с Ланьлин Цзинь можно будет обнародовать, и я вернусь с тобой на Пристань Лотоса, отказавшись от имени Цзинь Гуанъяо. Я снова стану Мэн Яо, – он немного горько улыбается. – Нам придётся выдержать недовольство моего отца. Возможно, когда больше не будет печати, которую он жаждет, этот человек обретёт здравый смысл и оставит нас в покое, или, по крайней мере, будет действовать только с разочарованием и предубеждением по отношению к Юньмэн Цзян, которые пробудило в нём твоё неповиновение, но на самом деле не пошлёт убийц за любым из нас.       – Мы разберёмся с этим, если он так поступит, – это всё, что он может сказать в ответ на последнюю фразу. – Есть ли кто-нибудь, кому ты доверяешь, чтобы помочь нам в этом вопросе? – спрашивает он. Он знает, что у него никого нет; к единственному, кого он когда-либо стал бы просить о помощи, он обратиться не может, потому что хочет избежать взаимодействий с этим человеком, а Цзинь Гуанъяо не доверяет молчанию главы клана Вэй; но Цзинь Гуанъяо – это не он. Цзинь Гуанъяо легче ладит с людьми.       Небольшая хмурая складка появляется между этими прекрасными бровями.       – Дагэ слишком честен. Он был бы слишком возмущён и действовал бы так же очевидно, как и глава клана Вэй… если бы вообще поверил мне, но он, скорее всего, увидел бы в этом ложь и манипуляции. Лучше всего было бы держать его подальше от этого. С другой стороны, эргэ… я не хочу привлекать внимание Сюэ Яна к эргэ, но если ситуация выйдет из-под нашего контроля, если нам придётся обратиться к кому-то, я считаю, что он – наш лучший выбор. Он лучше понимает тот факт, что некоторые дела нельзя делать при свете. Некоторые вещи должны оставаться в тени.       Есть ещё кое-что, что им нужно обсудить, но вода в его бочке остывает. Взглянув на другого мужчину, он спрашивает:       – Ты не возражаешь, если я поставлю ширму между тобой и бочкой и искупаюсь, пока мы разговариваем? Было бы неблагодарно тратить впустую усилия учеников Лань, принёсших это сюда.       Тёмные глаза скользят к бочке, к ширме, а затем возвращаются к нему.       – Конечно, – отвечает мужчина, стоя неподалёку, пока он готовится к купанию. Странно раздеваться, когда в комнате находится другой человек, не глава клана Вэй, и только после этой мысли он вспоминает, что прошлой ночью ему на мгновение показалось, будто Цзинь Гуанъяо собирался поцеловать его. Ему почти хотелось, чтобы другой мужчина поцеловал его. Ему хотелось почувствовать, что в нём ещё осталось что-то привлекательное, что-то желанное, прежде чем воспоминания и вина нахлынули на него и утопили его в горе.       Он забирается в бочку с полыхающим лицом, радуясь ширме между ними двумя, погружается в воду и чувствует, как жар расслабляет его. Оказавшись в воде, он поднимает руку и стягивает простую ленту со своих волос, расчёсывая их пальцами, позволяя им упасть вниз и скрыть его лицо за тёмной завесой. Что он делает?       После краткого неловкого молчания другой человек начинает говорить вновь:       – Я сожалею о трудностях, которые может вызвать мой переход в Юньмэн Цзян. Я пойму, если ты захочешь пересмотреть своё предложение сейчас.       – Нет, – отвечает он. – Я уверен, что ты, как и любой из нас, знаешь, что твой отец позиционирует себя как верховного заклинателя. Так что в любом случае между орденами и кланами возникнут трения, и я уже вызвал его недовольство, поставив его вчера в неловкое положение. Это неизбежно… и, честно говоря, я бы предпочёл, чтобы ты был на моей стороне, а не против меня. Я помню, как вчера вечером сказал, что твой отец – никчёмный человек: только никчёмный человек отреагирует на разумный совет, ударяя и пиная того, кто его даёт. До тех пор, пока ты будешь хранить верность мне и моему ордену, в Юньмэн Цзян к тебе никогда не будут относиться с таким неуважением.       – Ты удивительно хороший человек, глава ордена Цзян, – говорит Цзинь Гуанъяо после паузы.       Пока он купается, они обсуждают стратегии защиты Тигриной Печати Преисподней, исключающие предупреждение других об опасности, способы борьбы с Сюэ Яном, – главным среди которых, кажется, является настойчивое требование Цзинь Гуанъяо, чтобы он никогда не позволял другому мужчине оставаться с ним наедине, – а также то, в чём будет заключаться роль Цзинь Гуанъяо в Юньмэн Цзян. Насчёт этого он пока не совсем уверен. У него есть главный ученик, Цзян Гань, сын дальнего дяди, который посещал лотосовую ферму своего отца, когда на Пристань Лотоса напали Вэни, но он не станет оскорблять Цзинь Гуанъяо, предлагая ему какое-то низкое звание и должность. Возможно, кто-то вроде того, кем этот человек был для Чифэн-цзюня; помощник и заместитель. Он предлагает это, и другой мужчина соглашается, и на этом всё.       Когда всё закончится, Мэн Яо придёт на Пристань Лотоса и возьмёт на себя роль его заместителя, и, думая об этом, он понимает, что это то, чего он хотел от главы клана Вэй. Это то, что другой человек пообещал ему…       Вот и всё о Двух Героях Юньмэна…       Ах, да. Какой горький день.       Он смотрит на ширму, на смутную фигуру Мэн Яо, которую он почти может различить сквозь неё. И всё ещё. Вещи меняются. Жизнь продолжается.       Впереди ждёт будущее, даже если оно не будет таким, какое он обещал самому себе с того дня, как позволил главе клана Вэй поцеловать его. И всё ещё. Он сможет создать новое будущее. Даст самому себе новое обещание.       Не позволит этой горечи поглотить его.