Ash and ember, fire and flame

      Юнги – дыхание Хосока; кислород в его легких; воздух, который просачивается в его текущую кровь. Он – вершина его юности, воспоминания о вчерашнем дне и чудо завтрашнего – самый прекрасный момент в жизни – простой и правдивый.       Юнги этого не знает, и, возможно, так будет лучше. Хосок – не что иное, как пепел в огне Юнги, не что иное, как угли в его пылающем пламени. Он идиот, мотылек, летящей к свече, слишком глуп, – его продолжает тянуть и тянуть.             — Не говори так, Хосок, – сердится Сокджин, нахмурив брови от негодования. — Ты… с тобой все в порядке; ты такой, какой ты есть, и если Юнги не может этого принять, то тебе будет лучше с кем-нибудь другим.       Но Хосок не хочет кого-то другого, потому что Юнги – его дыхание. Он – кислород в его легких, воздух, который просачивается в его текущую кровь. И ничего не останется, если его отнять. Но, возможно, в этом и есть проблема. Возможно, Хосок просто эгоистичен, держась за что-то настолько «вымышленное», потому что правда в том, что Юнги – это всё, чего он когда-либо мог хотеть, и его разрывает на части даже просто мысль о том, чтобы отпустить парня.       Он бы описал это как ощущение урчания в желудке, когда ты поднялся на пятьдесят этажей и увидел разрушительное падение пространства между тобой и землей. Паника заставляет тебя дрожать, помутняет мысли, и именно это он чувствует, когда думает о том, чтобы отпустить Юнги. Дыхание покидает его легкие и отбрасывает обратно в реальность, в суровость мира и в жестокость. Он позволяет тонким нежностям ускользнуть, и его наполняет тошнота, которая сопровождается болью в его глупом… глупом… сердце.             — Я не думаю, что он будет возражать, – размышляет Тэхён, потому что ему нравится размышлять, и Хосок задается вопросом, как он может быть таким отчужденным. — Юнги-хен действительно терпимо относится к таким вещам.             — Но я его лучший друг, — печально отвечает Хосок, его слова превращаются в тоску и отчаяние, застрявшие в стенках горла. — Я не могу быть таким, ни когда… ни когда мы…             — Ты не можешь и не должен, но ты только что сказал, что не хочешь отпускать, – вмешивается Чимин. Взгляд, который он бросает на Хосока, сочувствующий. Хосок же никогда не был слеп к тому, как руки Чимина задерживаются слишком долго, на теле Тэхёна, во время изучения танца. — Тебе просто нужно быть оптимистом, хён. Тебе останется только надеяться. Это то, в чем ты хорош, не так ли? В надежде?             — Для других, возможно, – и он не может справиться с горечью, которая сейчас охватывает его, но двое других парней, похоже, не возражают. — Но не для меня.       Потому что это правда – Хосок никогда не умел сохранять надежду. Он даёт, даёт и даёт, ни разу не подумав о том, чтобы оставить себе, чтобы дорожить. Он отдает до тех пор, пока ничего не останется, пока о его энергии не станет и речи; иногда это делает его сломленным и утомленным. Но именно таким он показался миру, и он ничего не может сделать, чтобы вернуть всё обратно. Это всё, что Чон может сделать, чтобы продолжать идти.             — Ты не можешь продолжать так жить, Сок-а, – в какой-то момент говорит ему Намджун, но Хосок его не слушает. — Просто скажи ему. Пожалуйста, скажи ему.       Хосок усмехается и знает, что эти слова будут отброшены в какой-то охраняемый уголок его мозга. Рассказать – не вариант, особенно когда у него в любой момент может перехватить дыхание. В конце концов, это всё, что он может сделать, чтобы продолжать идти вперёд, и ничего не останется, если у него отнимут это «всё».             — Перестань думать, хён, — даже Чонгук кладёт руку ему на плечо. Вот тогда он и понимает, что – достаточно. — Он важен для тебя, но ты так же важен для него. Просто скажи что-нибудь.             — Но я пепел, – шепчет он, чувствуя, как остальные напрягают слух, чтобы услышать. — Я пепел, а он огонь, и я никогда не буду достаточно хорош, по крайней мере, для такого, как он.       Испуг запечатлевается в глазах Сокджина, и Тэхён может только отвести взгляд от беспорядка на лице Хосока. Чимин бежит из другого конца комнаты, чтобы подхватить его на руки, пальцы скользят по прядям его волос, в то время как Намджун в едва сдерживаемом разочаровании щипает переносицу. Чонгук открывает рот, чтобы что-то сказать, и собирается это сделать, но дверь открывается, и он сжимает губы, прежде чем успевает произнести хоть слово.             — Что это? – кричит Юнги, как только он оказывается в квартире, тревога охватывает его — Почему Хосок плачет? Что тут происходит?       Никто не встречает его взгляда. Тишина окутывает их всех, несмотря на запыхавшиеся рыдания Хосока, прежде чем его, наконец, поднимает на ноги самая вершина его юности, воспоминания о вчерашнем дне и чуде завтрашнего дня

Мин Юнги – самый прекрасный момент в жизни Хосока.

            — Скажи мне, что случилось, — требует он, как только они выходят наружу. Ночной воздух холоден, хрупок для лодыжек Хосока. — И не пытайся соврать мне, что с тобой всё в порядке, потому что это не так, и я это вижу.       Но Хосок пытается, правда, старается. Он – не что иное, чем угли для горящего пламени Юнги, или вода для льда; и его недостаточно, его никогда не будет достаточно, поэтому он пытается. Это отчаяние – единственное, что удерживает его от краха, как разрушенная империя, но оно исчезает в тот момент, когда Юнги крепко прижимает парня к груди. — Я люблю тебя, хён. – Тело сопротивляется ответ, и Хосок готовится к худшему. — Вот что не так. И я… я знаю, что не должен, потому что ты – это ты, а я – это я, и я не стою и половины тебя, но я... Да, и мне очень жаль.             — …ох, Сок-а. – Голос Юнги – нежнее чем дождь, спокойней бризов, легче снега, мягче самого мягкого дыхания. — Тш..., не плачь. Посмотри на меня.       И Хосок это делает. Он никогда по-настоящему не мог ему отказать.             — Я рад, что ты сказал, понимаешь? – Юнги нежно ласкает его щеку, и если бы Хосок не знал ничего лучше, он бы сказал, что глаза старшего светились любовью, если не радостью. — Ты драгоценен, Сок-а. Такой драгоценный.       Хосок в недоумении. Он – пепел в огне другого, но Юнги говорит, что он драгоценен. — Ч-что? Я… Хён, я не…             — Я тоже тебя люблю, – улыбается старший, и это его полная улыбка оголяет зубы. — Как ты мог вообще подумать, что это не так?