Без глаз не заплачешь

Помню как вчера, в детстве я бесцеремонно вламывался в родительскую спальню, крича про пучеглазого маленького человека, похожего на злобного дедушку с первого этажа, такой же тучный, плывущий и полу лысый с покрытой коричневой коростой головой. А дедушка тот к слову умер через месяц с появления этого нечто. Захлёбывался слезами и мямлил что он стучит по ножкам кровати, улыбаясь или лучше сказать скалясь рядами жёлтых с зелёным налётом акульих зубов, кружил вокруг, клацая как голодная пиранья. Отец рычал что-то потирая заспанные глаза, гнал меня обратно в комнату. А мама вставала и нежно придерживая ладонью мой кудрявый затылок вела в комнату, врубала свет, проверяла каждую щель, после оставляла ночник и подпирала дверь коробкой с игрушками чтобы та не закрывалась, целовала меня в лоб и уходила обратно. А я не желая повторно её тревожить, засыпал под гнётом чужого взгляда, из дальнего, неосвещённого слабым излучением ночника угла комнаты. Мои фантазии, как говорил отец, были все страшнее и блистали разнообразием. То собственное искажённое зеркалом лицо, шепчущие про утоление голода с помощью поглощения крысиных голов, то глаз который выныривает из щели и что-то говорит, но не словами, а образами и запахами. Долго я распинался расписывая каково это, слышать образы и думать запахами, отец не верил, говорил что уже осточертело выслушивать мой бред, что больше к телевизору не подпустит раз фантазии хоть отбавляй, а мама лишь встревоженно смотрела и внимательно все слушала. Зря не верил, сам он пах звонко скрипя и как-то угрожающе сладко, в отличие от матери, она же была мелодичной и струящийся с нотками колокольчиков и утреней росы. Когда я пошёл в первый класс, семя раздора посеянное ещё в день моего рождения или даже раньше, начало расти. Постоянные крики бешеного отца о том что посуда немытая, одежда не постирана, а еда сойдёт только для прикормки свиней, стали рутиной. Мама молчала, улыбалась, гладила его размашистые плечи массирующими движениями и мурлыкала про то что сейчас чай ему нальёт, отдохни дорогой, устал наверное, поспи милый. Сейчас противно это вспоминать, больно от того что мать не удостоилась нормального партнёра, да и ребёнка… А уже под конец первого класса в ссорах начали мелькать угрозы разводом или тем хуже изменами, конечно завуалированно, не в лоб, только лишь намёками. Оценки были не очень, на меня особо не обращали внимания дома, поэтому и расслабился. На уроках спал, либо играл, с одноклассниками лишь и играть, пообщаться можно было только про мистику которой у меня в жизни навалом и без их вмешательства. Но в один прекрасный день, у отца что-то переклинило и он вытащил дневник с объёмным рисунком гоночной машины, полистал, помычал и вынул из шкафчика ремень. Увесистый такой, кожаный. В моей голове образовалась связь, разочарование равно боль, непослушание равно боль, отстаивание границ или высказывание мнения равно боль в квадрате. Так и прожил или точнее выживал до лета, а потом мать не выдержала и закатила скандал, в котором пытаясь защитить меня сама попала под тяжёлую руку разъярённого ублюдка. Я заперся в комнате плача и трясясь, точно не помню что кричали, что происходило за закрытой дверью, но когда мама позвала обедать отца уже не было дома, тот не пришёл вечером, ни на следующий день, даже через неделю, мы не обсуждали куда он ушёл, да и вообще не обсуждали, синяк этот бордовый расползающийся по бедру и слова про то что родился из неё кусок мяса, бракованный и больной. Ушёл и ничего не поменялось, наверное и не было вовсе, он же не тёплый, а значит сердца нет, а без сердца не живут, не существуют и в душе не остаются. Дома стало спокойнее и безопаснее, хотя вряд ли можно сказать что вообще реально полностью чувствовать себя безопасно в обществе стучавшего акульими зубами уродца. Мамины руки всегда были тёплыми, её голос убаюкивал и скрывал от всего мира за стеной, дыхание было живым, а аура успокаивала. В отличие от других людей была настоящей, горячей как огонь, кого я только не встречал, все как один были холодными, фальшивыми, как будто на самом деле в них не билось сердце гоняя кровь, ведь она согревает плоть, а трепыхание под костями лишь только имитация какой-то незамысловатой машинки. Тётя в продуктовом улыбалась самой тёплой и искрящейся улыбкой которую можно было только изобразить, но даже в ней я не видел живости, как будто нейросеть играется с гаммой эмоций изображая дружелюбие. Второй класс я помню размыто, лишь знаю что это было самое тёплое время в моей жизни. Зоопарк с огромным и пушистым львом, прогулки по парку с остановками на вкусные перекусы и тёплые мамины руки, поцелуи на ночь, ласковое «доброй ночи сынок, добре утро Лёшенька» и провожание до школы. Смутно вспоминаю как мама водила меня к врачу, с которым мы обсуждали жизнь и иногда пучеглазика В середине третьего класса к нам перевёлся новенький, рыжий мальчик с небесного цвета глазами в которых искрилась жизнь. Он сразу зацепил аурой похожей на мамину. Среди всех сидящих в классе был самым настоящим, даже не так, он единственный имел настоящие сердце и кровь у него была тёплой. Я узнал что его зовут Ярик и оказалось что коробки стоящие в подъезде принадлежат его семье, которая въехала в квартиру напротив. Новоиспеченный одноклассник, а по совместительству сосед активно шёл на контакт и уже через неделю я сидел у него в комнате и рассказывал про маленького пучеглазого старичка который стучит по ножкам кровати и клацает острыми зубами как голодный пёс, он слушал с искренним интересом и местами страхом, раскрыв свои голубые глаза так что казалось что те вот-вот выпадут и укатятся в щель за шкафом. Мама Ярика, Алина, была милой, невысокой женщиной с природными русыми кудрями, редкими веснушками, и улыбалась серыми глазами так ярко что можно было ослепнуть, отец был не то рыжий, не то каштановый, высокий и мускулистый, скулы выраженные, плечи широкие и рельефные от мышц, голубые глаза обрамляли морщины и густые неряшливые брови. Признаться честно отец Ярика меня немного пугал по началу, но со временем узнав его лучше я понял, что Василий очень добрый и заботливый, по родительски строгий, но это от любви, не по-злому. Его семья казалась мне пьесой где каждый играет свою роль, кроме Яра конечно, но даже так мне нравились эти люди, холодные, фальшивые, но такие притягательные и родные как будто и правда в них есть обжигающая кровь.С Яром мы проводили почти все время, в школе сидели за одной партой, гостили постоянно то он у меня, то я у него, гуляли или играли видео игры, даже проекты школьные делили на двоих. Мама всегда охотно впускала Ярослава в дом, иногда даже звала его маму попить чай, но это они уже делали без нас. Однажды я встал посреди ночи услышав очередные глухие стуки по дереву, вышел из комнаты не поворачиваясь в сторону пучеглазика и побрёл на кухню. Проходя мимо маминой комнаты я услышал всхлипы и дрожащие дыхание из приоткрытой двери, осторожно заглянув, обнаружил маму, сидящую на коленях возле комода, одной рукой она вцепилась в дверцу ящика, та поскрипывала от содроганий, а второй затыкала себе рот, на полу валялись бумаги в файлах, все помятые, избитые заломами и разрывами. Я ускользнул от ужасающего зрелища скрываясь на кухне, где нет острых зубов, плачущего взрослого, искажённых отражений и странно звучащих цветов. Я так и заснул на кухне со стаканом в руках, оперившись грудью на спинку стула развёрнутую к столу, голова у меня свисала от того на утро ныла и гудела, с трудом можно было ей двигать. Мама удивлённая тем что застала меня спящим на кухне изучала сначала стул потом меня и переведя взгляд на дверной проём моей комнаты спросила. Опять стучит? Да.- отхлебнув из стакана холодной воды кивнул я. В ответ услышал лишь тяжелый, измученный вздох. Хотелось спросить что произошло ночью, почему она плакала, что это за бумаги? Но из ноющего горла не получилось выловить больше и звука. Мама куда-то ушла, не на работу уж точно, выходной всё-таки, а мне стало скучно поэтому пошёл я домой к Ярославу. Алина встретила меня, приветствовала улыбкой и приглашала за стол. Они завтракали, накрыли на меня и продолжили беседовать. Я ковырялся вилкой в макаронах, топил их в томатной пасте, накалывал на остриё, потом не жуя глотал. Пропуская мимо ушей супружеские диалоги про друзей, работу и соседей, только изредка отрывая взгляд от тарелки, поглядывал на Ярика и замечал что тот тоже смотрит на меня, с интересом разглядывая ковыряния в тарелке. После завтрака мы ускользнули от мытья посуды и скрылись в комнате Яра. Играли в что-то, потом я рассказывал про муравьев размером с крысу, ползающих по кровати когда все спят и про шёпот мужчины, который представился пророком, внушал, что я сам не настоящий, а всего лишь фальшивая кукла с коробочкой механизмов в груди, но я то знал что это не так, ведь разбивал колени и резал руку об торчащий гвоздь. У кукол не бывает такой горячей крови. Вечером я зашёл домой, мама сидела на кухне и смотрела что-то в телефоне. Я прошел усевшись рядом, а потом оторвавшись от телефона мама встала, вынула из кармана баночку с таблетками и сказала По одной с утра. Поможет от…- Она мотнула головой в сторону моей комнаты и я понял что речь о пучеглазом. Так все и продолжалось вплоть до девятого класса, я пил таблетки, мама больше не плакала, или я просто не просыпался в неподходящий момент. Стал ещё больше проводить времени с Яром, почти не появляясь дома, завёл пару сугубо школьных друзей и посещал регулярно врача, говорил с ним и больше не вспоминал про пучеглазого, отражения и прочие вещи. Но в начале девятого класса мама стала слабеть, бледнеть и становится прозрачнее. Анализы, УЗИ, томографии, прочие процедуры и у мамы обнаруживается рак печени. Новость уколола, разлилась кипятком и осела в кишках. Запах больницы заполнил квартиру, теперь было неуютно и тревожно находится в ней. Время летело, пожелтевшие листья, лужи и грязь сменили морозная белизна и ледяные копья свисающие с козырьков и проводов. Когда-то нежная, цветущая женщина чахла на глазах, кожа липла к костям, бледнела и истончалась, точь-в-точь лист бумаги. Глаза впалые, утратившие живой блеск, а скулы съели когда-то румяное, миловидное лицо, шоколадные волосы, сохли, ломались и секлись, выпадали клочьями, путались и рвались прилипнув к расчёске. На все просьбы лечь в больницу мама лишь отвечала что уже поздно, она хочет умереть здесь, дома. Но если бы не верила в шанс, то зачем бы шла на химию, питалась бы тонной таблеток и ковыряла интернет в поисках дополнительного самолечения. Но ответа я уже никогда не узнаю. Приходя с очередной прогулки с Яром я увидел такую картину. Дверь в ванную распахнута, а на пороге лежит мама, рядом стакан разбитый и таблетки в осколках прячутся. Кровь дубасит в виски, вот-вот и из ушей хлынет, вырвав перепонки. На коленях проезжаю по осколкам не разувшись, весь капюшон в снегу. Трясу за плечи, по щекам бью, на стену облокотить пытаюсь и… ничего. Тело холодное белюшее, как снег прям, только не рассыпается. Сердце оборвалось, в голове туман и рёв нечеловеческий гулом об стены бьётся, то ли я его издал то ли кажется с дури. А лицо с глазами замылило, на мать гляжу, а мертвячка губами шевелит, не плач говорит, не плачь Лёшенька он стучать снова начнёт, ты не плачь. А рёв все громче и уже точно знаю мой, связки рвутся, металлический привкус в слюне густой тает. Дверь с грохотом влетает в стену и в проёме Василий, ошалело глядит, в руке ваза, стоит в одних тапочках да спортивках, грудь волосатая вздымается часто, часто, испугался воя видимо, подумал убивают кого, а нет, уже убиты, свои же организмом причём, тут ваза не поможет. Из-за спины яр вылетел, в меня вцепился и в угол оттаскивает, руки от лица отдирает, а те уже в крови, глаза шипит, колени все в осколках, а тело крупной дрожью накрыло. Так и дрожал как венчик в тёплых руках рыжего парня и слушал как сердце у него бешено колотиться вот-вот рёбра переломает, а мои уже наверное и переломало, в труху стерли. Проснулся я в кровати Яра, а сам её владелец сидел напротив прикрыв глаза, но от шевеления резко их распахнул. Ты как?- С заминкой проговорил Ярик, смущаясь собственного вопроса. Как-как? Да прекрасно. Наверное лучше в жизни и не спал. Я промолчал, просто не смог выдавить из себя даже колкого ответа, не честного рыдающего рёва. А Яр лишь понимающе взглянул мне в глаза и сдержал жалобный стон, лишь тяжело выдохнул и отвёл взгляд. Отец отправился в участок, все уладит. А мама суп тебе приготовила, будешь? Кратко оповестил меня друг. На суп я отрицательно мотнул головой и попытался встать, а в груди спёрло, вот и впрямь как будто ребро передробило и осколки в сердце впиваются, не вздоха сделать, не разогнуться. Яр увидел мои бултыхания в кровати и вскочив, подставил мне ладонь придерживая грудную клетку, от этой странной попытки помочь и впрямь стало легче. Что такое? Тебе больно? Где болит?- на одном дыхании проговорил парень. Боль чуть отступила, я выпрямил спину, хватил его за руку и попытался выскрести звук из связок, но честно, лишь одними губами проговорил «нормально» и качнул головой. А в голове слайдами образы и запахи, воспоминания о том как я вбегаю в родительскую спальню весь в слезах, а руки тёплые их вытирают, не плачь Лёшенька, тут никого нет, спи сына, а лицо горит от рёва и горячих пальцев. Прейдя в себя, понимаю что и впрямь плачу, солёные капли градом сваливаются на колени и обжигают раны, пока горячи руки Ярослава стирают бегущие дорожки с щёк