Мир, труд, третьямай!

Седина в голову — бес в ребро. Ага, и кулак в ебло, и ножик в печень, и никто не вечен… Илье показалось — он точно умрёт от инфаркта, потому что, увидев в приёмном покое сидящего на скамейке бледного Ваню, сам схватился за грудь. — Да меня так, по боку чиркнуло, — сразу отчитался Ваня, поднимая заляпанные кровью руки. — Я вам своего парнягу притащил, уже этой твоей, Наташке кудрявой, сдал на попечение. Сегодня ж Олег оперирует? — Олег, — Илья облегчённо вздохнул и протянул Ване ладонь. — Пошли, подлатаю тебя, Иванушка-дурачок. — Валяй, Муромец, — тот покорно встал, опираясь на Илью чуть сильнее, чем ожидалось бы от здорового. — И не дрейфь ты так, я без телепатии слышу, о чём ты думаешь. Устал я просто, двое суток не спал. Пиздел, конечно. Но разве уличишь? — И пропал, — заворчал Илья. — Даже не позвонил… — Ну, прости, — Ваня огляделся кругом, убеждаясь, что нет свидетелей, и ткнулся носом в шею, обжигая кожу горячим дыханием. — Вот убьют меня, Илюх, заведёшь себе бабу настоящую… Страшно звонить и прощаться, знаешь? А так вроде бы есть ещё, зачем возвращаться… — Как есть — дурак, — Илья закрыл за собой дверь перевязочной, провернул ключ в двери и буквально уронил Ваню на кушетку. Тот поморщился. — Где? — Илюш… — Вань. Где? Ваня молча поднял рубашку. На рёбрах багровел наливающийся всеми оттенками бордового синяк. — Я не упал, Илюш, — усмехнулся он невесело. — Меня уронили. — И совершенно случайно потоптались ногами, — Илья прикоснулся к яркому пятну, надавил пальцами, глядя, как морщится Ваня. — Я знаю все твои отговорки. Рентген сделаем. И УЗИ. Тот опустил глаза в пол. — Одно УЗИ. Два ребра точно треснули, а если три — какая разница… — Вань… Ох, да в пизду. Илья разочарованно вздохнул и сел рядом на кушетку, закрывая лицо руками, согнулся, опустив локти на колени. Голова ужасно болела — от напряжения и стресса, конечно. — Илюш, ну, ты чего, — тут же взволнованно заворковал Ваня, обнимая его за плечи. — Ну, замочат — значит, такова моя воровская доля… Идиот. Дебил. Дурак. Илья давно поднаторел в мысленной оценке умственных способностей пациентов, но для Вани мог составить алфавитный справочник. — Я без тебя жить не смогу, — он выпрямился и заглянул Ване в глаза. — Мне плевать, по понятиям ли ворам любить мужиков или нет, мне плевать даже, сможешь ли ты без меня. Я без тебя — нет. Я сам говно, и характер у меня говно, но у меня в жизни есть ты. Светлый, чистый, если не считать воровства этого твоего. Улыбаешься — как солнце из-за туч выходит. Вань. Я тебя люблю, насколько я вообще умею. Не говори больше про свою смерть. Для меня с ней тоже всё закончится. Эта речь накипела давно — ещё тогда, когда Илья, обливаясь холодным потом, штопал проникающее ножевое ранение брюшной полости на Ване, а Ваня гадал, какого размера будет грудь у его, Ильи, будущей жены. Хотелось всхлипывать и крыть его хуями, а Илья стискивал зубы и шил, потому что молчащий Ваня пугал бы его ещё больше. Или тогда, когда приходилось сопоставлять отломки большеберцовой кости, которую Ване сломали арматурой, и весь приёмный покой был наполнен криками и стонами раненых в большой городской битве банд. Ваня тогда стискивал зубы, лишь иногда коротко вскрикивая в голос, и пророчил Илье троих детей — двух мальчиков и девочку, просил кого-нибудь назвать в свою честь. Или тогда, когда увидел Ваню в окружении трёх симпатичных блондинок. Ваня постоянно тусовался с женщинами, чтобы свои ничего не заподозрили, и Илья видеть этого не хотел, но в тот раз был рад, что шёл мимо по делам. Киллер был совсем пиздюком, поэтому промахнулся — шею лишь оцарапало. Но, когда Илья, бледнея, бросился к Ване, схватившемуся за рану, оседающему на землю, пиздюк навёл пистолет ещё раз — и, выстрели он, уже тогда никакого авторитета Майского не осталось бы. Илья ногой выбил у пиздюка пистолет, тяжёлым от кипящего внутри отчаяния ударом уложил на асфальт. Ваня тогда смеялся, мол, возьму тебя себе в телохранители, Илюх… — Илюх, — словно эхом из воспоминаний отозвался Ваня. Илья отвернулся, пряча выступившие на глазах слёзы, но горячие ладони скользнули по животу, пальцы сомкнулись в замок — не вывернуться, не убежать. Как будто от того, что у тебя в голове, вообще убежать можно. — Илюх… — Иди нахуй, Вань. — Илюх. Родной. Посмотри на меня. Пришлось повернуться. Илья задрал голову, глядя в лицо Вани, и в солнечном сплетении привычно заныло от любви. Нельзя было не любить этих светлых, полных искреннего тепла глаз. У Ильи, не блиставшего ни добротой, ни чуткостью, от Ваниной нежности, от ласковых, бережных прикосновений всегда сердце разрывалось. Такой хороший — и почему-то вор. Зачем? Ваня всегда смеялся, что детдомовских ничему толком не старались научить. А Илья думал — хотелось потому что, красивой жизни, больших денег, освободиться из цепей бедности и вечного недоедания. — Ну что ты хочешь от меня? — спросил Илья тихо, не пытаясь вывернуться из объятий. Ваня наклонился и поймал ртом его нижнюю губу. Мокро, влажно скользнул языком, отстранился — и снова повторил. Илья закрыл глаза, позволяя Ване себя помучить, открыл рот — и Ваня накрыл его своим. Заскользил языком внутри, расцепил пальцы за спиной Ильи и медленно провёл ладонями по пояснице вниз, сжал ягодицы. — УЗИ! — отстранившись, напомнил Илья, тяжело дыша. — Я всё брошу, — прошептал Ваня, клюнул его поцелуем в щёку и медленно провёл языком от угла челюсти вниз, к ключицам. — Всё, Илюш. Отойду от дел, уедем с тобой… Несмотря на жар возбуждения, Илья горько усмехнулся. — Брешешь, Вань. Знаешь, сколько я запястий зашил у девчонок, которые из-за таких обещателей вскрывались? Не надо пиздежа. Сдохнешь — пойду под поезд, как Каренина. Выживешь — буду с тобой, пока будешь хотеть меня рядом видеть. Ваня обнял его лицо ладонями, приподнял так, чтобы Илья не имел возможности отвернуться. — Илюх, можешь мне не верить, — прошептал он. — Последнее дело. Не знаю, как буду отбрёхиваться, но выйду. Я тебе обещаю, всем на свете клянусь. — Я хочу верить, — выдохнул Илья. — Не получается.

***

Месяц спустя.

Ваня, измученный допросами, сел на стул. Следователь пристегнул его наручники к столу, вышел и окликнул кого-то. Похуй. Он опустил подбородок на грудь и прикрыл глаза. Голова гудела из-за того, что ему не давали спать, требовали, чтобы выдал хоть кого-нибудь. Но сдаться? Рассказать о тех, с кем бок о бок работал долгие годы? Никогда. Со слов тех, кому не так везло, Ваня знал, что тяжелы только первые сутки. Потом принимаются за следующего — и так по кругу, пока не найдут какую-то шавку, которая всех сдаст. — Вань, — раздалось от двери. Ваня вскинул голову. К столу быстро шёл Илья, и глаза у него были красные. Плакал. Из-за него, идиота, плакал. — Илья, — Ваня вскинулся — звякнула цепь наручников. А руки чесались обнять, прижать к сердцу… Нельзя. За зеркалом слева — милиция. Моментально себя выдадут. — Вань, — Илья взял его руки в свои, не переплёл пальцы — но и за такое прикосновение Ваня сейчас отдал бы многое. — Вань, остановись, прошу. Что? — О чём ты, Илюх? — хриплым, убитым голосом спросил он, холодея внутренне. Неужели Илья его предал? Сдал ментам? — Мне сказали, что тебя посадят, — в глазах Ильи стояли слёзы. — Ты — мой лучший друг, я ничего не знал и был так расстроен, но я не хочу разочаровываться в тебе окончательно. Ваня обхватил его ладони крепче — его умный, находчивый Илья, сообразил всё же, как рассказать, что это не он, что волновался, что всё ещё любит. Хотелось поцеловать его тонкие, красивые губы, но Ваня мог только смотреть. И глядел, глядел, не отрываясь — скоро отнимут. — Прошу, отсиди, — у Ильи дрожали губы, но не голос. — Отсидишь и выйдешь честным человеком, а я тебя дождусь. Наша дружба не пострадает, если ты так сделаешь. «Я буду любить тебя, только сделай то, что обещал. Выйди из игры», — говорили его глаза. Ваня погладил большими пальцами Илюшины нежные ладони, улыбнулся сквозь подступающие слёзы. — Прости, Илья. Я постараюсь. Конечно же, их слушали. Конечно, как только он это сказал, Илью увели. Но, когда следователь заговорил, руки Вани всё ещё помнили тепло Илюшиной кожи. И он сказал: — Я не особо много знаю. Что знаю — скажу. И следующие полчаса старательно импровизировал, сдав несколько мелких сошек и притворившись тем, кем не являлся. Оставалось надеяться, что больше никто его не сольёт.

***

Семь лет спустя.

В воздухе пахло морозом и талым снегом — типичный аромат ранней весны. Всё утро, пока Ваня наматывал нервные круги по камере, соседи смотрели на него с особой, только зэку понятной грустью: он направлялся на свободу, а они — нет. Может, не будь Ваня таким харизматичным и общительным, его бы грохнули ещё в первый год отсидки за сотрудничество с органами. Может, наказали бы как-то иначе. Но вор в законе Головня, глядя на него, только вздохнул: — Бог с тобой, детдомовский. Сиди, сколько отсидишь, выходи, как выйдешь. Захочешь вернуться — примем, не захочешь — живи. Только в Москве не появляйся. Ему и не надо было. Илья переехал в Белгород, устроился там врачом — и катался к Ване, когда ему разрешали свидание через плексигласовую перегородку. Не женился, не завёл детей. Просто работал, ездил навещать и ждал. Иногда Ваня спрашивал себя — может, Илья послан ему за все страдания, которые выпали на его долю? Небо молчало. Крашеная в зелёный железная дверь заскрипела, открываясь. Ваня сделал несколько шагов, оставляя колонию поселения позади. Повсюду уже чернела земля, лишь на обочине асфальтовой дороги кое-где виднелись островки снега. Тут тянуло ещё и мокрым чернозёмом, и Ваня полной грудью вдохнул сладкий воздух свободы. У самого въезда на территорию колонии стояла машина, простенький жигулёнок. На капоте сидел Илья и курил, не глядя на него. Ваня подошёл ближе, дёрнул заднюю дверцу — та открылась. Закинул вещи на сидение, хлопнул дверью и подошёл к Илье. — Ты ж не курил? Ещё одно облачко дыма улетело в серое весеннее небо. — Без тебя начал. Илья щелчком пальцев отбросил сигарету и кивнул Ване на машину. Без преграды из плексигласа разговор не клеился, и Ваня послушался, сжимая и разжимая левую, повреждённую во время драки в тюрьме ладонь. — Бросишь, — сказал он, когда Илья завёл машину и надавил на газ. — Брошу, — отозвался тот. Проехали село, Илья завернул на небольшой второстепенный закуточек, и Ваня не успел ничего сообразить, как оказался в крепких объятиях. Илья молчал, но сдавливал так, будто сейчас все рёбра попереломает, Ваня охнул по-стариковски, высвободил руки — и приподняв Илюшино лицо, прижался к его губам в жадном поцелуе. — А если ты вернёшься к воровству, я тебе сам ноги переломаю, — выдохнул Илья, стоило только отпустить его на пару мгновений, чтоб отдышаться. Ваня рассмеялся — и не сразу смог успокоиться. — Ещё семь лет без тебя, Илюх, я не переживу, — прошептал он нежно. — Так что вези меня домой. Проверим там твои стены на звукоизоляцию, я хоть сперва натискаюсь, а потом уже будем строить планы и работу мне искать. Илья поднял на него полные слёз глаза — и вновь обнял. Молча. Но Ваня всё понял и так.