Выгодные сделки

Авантюрин совершенно растерянно смотрел, как безвкусно-яркий потолок их с Доком гостиничного номера, в который они заселились буквально этим утром, слегка плывёт перед глазами... К чёрту, на самом деле, потолок расплывался до цветных пятен, и на самом деле он вынужден был даже закрыть глаза, с которых по вискам тут же скользнули несколько слезинок - и совсем не потому, что они норовили закатиться, когда он выдыхал длинный грудной стон. [После. Каждого. Гребного. Вдоха.] Он не мог вдыхать столько, сколько выдыхал вместе с этими позорными жалобными звуками, явно ориентируясь на которые, грёбаный Доктор корректировал свои движения, надавливая на какие-то совсем уж нереальные точки его тела, от которых он видел звёзды там, где их совсем не могло быть - на безвкусном потолке, например, или, ну, /на внутренней стороне/ его век, понимаете? Их там не было раньше, ясно? У Авантюрина было много, /много/ сексуального опыта разной степени добровольности и извращённости, чтобы заметить, если бы в его теле были эти местечки, прикосновение к которым делало из него дрожащий неконтролируемый сексуальный беспорядок, но Док каким-то невозможным образом нашёл их и теперь с их помощью делал его тело безумно мягким, податливым и /мокрым/ внизу, пока наверху Авантюрин хорошо справлялся с этим сам, совершенно ошеломлённый, чтобы как-то это остановить. (Даже если бы он хотел, но сейчас? Он не хотел. И даже мысли о том, что после /такого/ от него точно потребуют чего-то равнозначного в ответ не могло его беспокоить.) Откровенно говоря, его странное строение тела - снизу скорее женское, а сверху скорее мужское, если говорить об общепринятых канонах внешности - и раньше часто использовали таким образом. Удовлетворять сексуальные желания партнёра в обмен на хорошую сделку - это то, что Авантюрин делал... Довольно часто, надо признать. (Возможно, чаще чем он бы хотел - надо признать). Потому что, надо признать объективно - он был довольно красив. Он [знал, как показать себя, чтобы быть красивым в чужих глазах]. Но прямо сейчас? Забудьте. Прямо сейчас он /физически/ //не мог// быть красивым - не [таким] красивым, каким он показывал себя обычно - потому что грёбаный Рацио Веритас вылизывал его, и вылизывал /так хорошо/, придерживая одну его ногу, оттянув дрожащее бедро чуть в сторону, пока вторая лежала на его плече. (И если иногда она могла слегка (или не слегка) пнуть, или подтолкнуть, или прижать Дока поближе, то - что ж? Он не мог заставить менеджера нести ответственность за свои конечности /сейчас/. Не в этих обстоятельствах. Неа. Авантюрин отказывается признавать, что это его конечности - /его/ никогда так не дрожали, хотя у него были партнёры и поопытнее.) Настроение Авантюрина на несколько секунд испортилось - от даже недооформившейся до конца мысли, что у Веритаса /где-то/ было //много// опыта, потому что его /должно было быть много/, иначе нет никакого смысла в том что он, ну, ах? Он безумно хорош, и Авантюрин не может это отрицать, когда его, ммммм, <губы> дрожат и сжимаются вокруг, стоит чужому языку - влажному и горячему языку толкнуться /внутрь/. Но, возможно, в его секундном плохом настроении виновато и то, что Веритас отстраняется (на те самые несколько секунд) - чтобы вдохнуть. И Авантюрин бы позлорадствовал, что не только у него здесь [дыхание спёрло], но прежде чем он, сделав глубокий вдох для своего остроумного высказывания, успевает открыть свой рот, как Веритас возвращает на его [киску] свой. Не исключено, что это его коварный план, чтобы заставить раздражающего напарника помолчать (ох, ну и кто из них о ком это говорит?), но тогда Авантюрин может указать ему на небольшой просчёт в его стратегии (он из отдела <стратегических> инвестиций, понимаете, да?). Потому что прямо сейчас Авантюрин /не/ тихий. Потому что, на самом деле, прямо сейчас он /кричит/, вцепившись непослушными руками в уголки подушки под головой, пока его спина произвольно выгибается настолько, что это, кажется, даже мешает Доктору, и он... Он кладёт на низ его живота ранее свободную руку, которой опирался на постель. Накрывает его лобок и бо́льшую часть таза своей широкой, намного более тёмной ладонью, что особенно заметно на контрасте с белоснежной кожей менеджера. И - о! О! В любой другой ситуации Авантюрина безусловно (скорее всего), (возможно), (но это не точно) обеспокоила бы /такая/ разница в их размерах, потому что похоже, Доктор, если и не мог обхватить его талию ладонями, соприкасаясь пальцами, то был бы к этому очень близок, если бы попытался. В любой другой ситуации = не в этой. В этой Авантюрин почувствовал только, как всё внутри него задрожало от возбуждения при мысли о сильных, красивых руках Рацио с перекатывающимися под кожей мышцами на его талии. Где угодно, на его теле, на самом деле: он мог бы массировать его соски, тянуть за пропущенные сквозь пальцы блондинистые волосы, сжать его горло до грани обморока, чтобы позже проявились красивые - если это Рацио, он уверен, они будут красивые - синяки или удерживать его ноги на своих плечах или даже согнуть их так, чтобы они прижались к груди Авантюрина, пока Рацио раскрывал бы его для себя и... И, ладно, возможно, Веритас не стал бы делать даже этого, саркастично пройдясь по его адреналиновой зависимости и тяге к саморазрушению, как он мог это сделать в своей уничижительно-уважительной манере "вы"-канья, а потом нежно [отлюбив] его, пока Авантюрин не превратился бы из топ-менеджера КММ в разваливающийся, дрожащий, грязный и совершенно обессиленный беспорядок на скомканных простынях. ... Ах, разве это не то, что он прямо сейчас с ним и делал, верно? И - верно. Это именно то, что с ним сейчас делали: разбирали на части своим языком, вокруг которого так хорошо сжималось его истекающее соками, дрожащее и /жадное/ нутро, и собирали обратно крепкими руками, от которых наверняка останутся /случайные/ синяки соответствующей формы, и, Эоны, от одной мысли об этом Авантюрин чувствует, как становится /ещё мокрее/ внизу, и Веритас абсолютно точно тоже это замечает и, по ощущениям, /утраивает/ усилия, пока, продолжая удерживать ладонью его таз, не передвигает свой большой палец прямо на его клитор. Авантюрин вообще не знал, что он может быть таким набухшим и чувствительным, но Рацио стоило только лизнуть и совсем немного пососать его, чтобы возбуждение пустило по позвоночнику мужчины ветвистую молнию, а Авантюрин издал свой первый жалобный звук, ещё пытаясь что-то сделать с непослушно задрожавшими ногами. Всё закончилось внезапно. Вот только что Веритас тянулся пальцем к его клитору, чтобы сделать /что-то/, и у Авантюрина предательски поджались пальчики на ногах от неосознанного предвкушения, а вот Авантюрин уже плывёт в белоснежно-тёплом свете, чувствуя, что случайно вознёсся к звёздам, которые видел перед глазами минуты? (секунды? часы?) назад. Сознание возвращалось к нему медленно, вместе с ощущением собственного тела. Очевидно, между ног было /мокро/. Очень. И Авантюрин только спустя несколько секунд сообразил, что между его судорожно сведённых в сокрущающем приливе удовольствия ног всё ещё зажата фиолетовая макушка Веритаса, который, о, Боги, всё ещё /вылизывал/ его, прикрыв глаза, и Авантюрин издал тихий смущённый звук, который вышел немного сиплым - наверное, он сорвал горло - когда смог присмотреться и разглядеть, что всё лицо Доктора... Грязное. (Эоны милостивые, ему нужно будет пережить небольшой внутренний кризис, прежде чем он сможет как обычно смотреть своему /напарнику/ в глаза, не думая о том, что он, кхм, ну, знаете, /сбрызнул/ на его лицо от непередаваемого удовольствия.) Когда Веритас отстранился, облизываясь - Авантюрин кончил бы ещё раз только от вида перепачканного в его соках выразительного лица, если бы мог, но его [губы] всё равно спазмически сжались пару раз, от чего он несдержанно ахнул, вздрогнув. Мужчина готовился к тому, что сейчас нужно будет, как минимум, убедительно изобразить удовольствие (и ох это будет сложно), когда от него потребуют вернуть полученное удовольствие. Но Рацио Веритас просто... Встал и вышел? Ауч. Авантюрин знал - чувствовал - что он сейчас [не красивый], не так, как обычно он выглядит, когда спит с кем-то, нет. Сейчас он не видел себя целиком - и, вероятно, не увидит до утра (или даже до полудня. Ох, да, лучше бы до полудня), потому что точно не сможет встать с кровати - чувствовал себя /большим/ и мокрым беспорядком. Но эй! Это Веритас сделал с ним этот беспорядок: его ноги всё ещё дрожали, как и нутро, посылающее по телу слабые разряды блаженства, и его лицо. Его лицо тоже было мокрым, вероятно, от слёз удовольствия, которые он даже не ощущал до этого момента, и, возможно, от слюны, потому что он не уверен, закрывался ли вообще его /громкий/ рот с тех пор, как Веритас уверенно разорвал их поцелуй, бережно опустил его на кровать, слегка подтолкнув, и неожиданно опустился перед ним на колени, щёлкая пряжкой его ремня. И Веритас, сделавший с ним /этот беспорядок/, должен был взять на себя ответственность, даже если это Авантюрин весь вечер проверял чужие границы дозволенного. Даже если это означало, что этот восхитительный вечер должен закончиться для Авантюрина очередным /притворным/ удовольствием, которого он на самом деле не получал. На самом деле, мог ли он считать, что вообще /когда-либо/ получал настоящее удовольствие? И если да, то как объяснить то, что только что он на пару секунд вознёсся к звёздам? Он побывал на вершине блаженства и всё же, Авантюрин чувствовал себя сейчас /немного капризным/, ладно? Он бы хотел, чтобы Веритас, прежде чем вот так бросить его, хотя бы поцеловал его? В уголок губ? Хотя бы в щёчку? Не то чтобы было какое-то особое удовольствие от того, чтобы целовать человека, который только что, эээээмм...? Вылизывал твою интимную зону, ага. И которому ты кончил прямо на лицо. (Эоны, заберите его отсюда, как теперь смотреть Доку в глаза на миссиях?) Ох, не то чтобы Авантюрин был брезгливым, ладно? То есть, он просто /не мог/ себе /позволить/ им быть. Но это не значит, что он получал от чего-то по-настоящему негигиеничного удовольствие. (И он должен извиниться перед Рацио, аааааааааааааааа!) Но он хотел бы этого сейчас, ясно? И, на его счастье, когда Авантюрин уже почти уснул, помещение осветил яркий свет откуда-то сбоку - мужчина не думал, что в спальне так темно, даже не заметил - и в этом свете он, приоткрыв глаза, обнаружил Веритаса, который приблизился, и низ его живота внезапно согрело влажное тепло смоченного в горячей воде полотенца, которым его бережно обтирают знакомые сильные руки, и никто не может обвинить Авантюрина в том, что он почти в бессознательном состоянии /жалобно хнычет/, пытаясь приподняться. Веритас, однако, кажется, сразу понимает, чего от него хотят и перехватывает движение блондина, поддерживая его голову, подложив ладонь под затылок и целует сразу глубоко, оглаживая чужой язык и ряд белоснежных виниров, которые даже не пытаются игриво его прикусить, как можно было этого ожидать. Авантюрин только скулит, цепляясь дрожащими руками за широкие плечи, и благодарно мычит, когда его подтягивают повыше, пересаживая себе на колени и всё ещё удерживая голову вертикально. Мышцы Авантюрина его бы сейчас не могли удерживать в этом положении. Ещё раз Авантюрин испытывает к Веритасу благодарность за то, что на языке расплывается едва ощутимая кусачая свежесть зубной пасты. Даже если Веритас в первую очередь заботился о своём комфорте - всё равно хорошо. Авантюрин, вероятно, даже мог бы потерпеть дальнейшие сексуальные контакты - хотя будет неловко, если он уснёт в процессе. Упс. Он не думал, что Док его так... вылизал - но Рацио стащил с кровати тёплый пушистый плед, который они в начале вечера откинули в сторону, закутал Авантюрина до самого носа и опустил обратно на кровать, чтобы освободившейся рукой протереть его лицо вторым принесённым полотенцем. Полотенце уже остыло и слегка холодило кожу, но это совершенно не придало бодрости слипающимся глазам авгина, так что он только благодарно промычал какой-то бессмысленный звук, когда Веритас забрал полотенца и грязное одеяло, которое они не удосужились откинуть туда же, куда и плед, и снова исчез из его пространства. Авантюрину пришлось постараться, чтобы не отключиться до того, как к нему со спины прижмётся горячее мускулистое тело, накрывшее его дополнительным слоем одеяла. Засыпая, Авантюрин уже на грани сознания решил, что, кажется, Доктор не собирается ничего с него требовать за полученное удовольствие. Следовательно, Авантюрину следует проявить в этом вопросе инициативу... Чуть позже. В конце концов, он ненавидит оставаться в долгу, тем более, когда речь о его /партнёре/. Он не может предлагать /ему/ такие невыгодные сделки с неравными условиями.