Неправильная

Цоканье каблуков еле слышным эхом отдавалось позади мужчин. Поспевая за напарниками, Добровольская с гордо поднятой головой следует завитыми лестничными маршами, освещёнными электрическими лампочками. Длинный узкий коридор, словно подземный тоннель, встретил следственную группу оглушающей тишиной и отсутствием света. Слабый хруст под каблуками заставил Добровольскую вздрогнуть. — Аккуратнее, там груша лопнула, — сухо бросил Боков, заворачивая за очередной коридорный угол. Ссылка на известную загадку облегчения не принесла. Наташа столкнулась взглядом с Козыревым, милосердно ожидавшим её у поворота. Хриплый вздох — чуть ли не единственное, на что она была ещё способна — сорвался с губ Добровольской. Щелчок открывающегося замка вернул её в реальность, и вот Наташа уже в скромных апартаментах коллеги. Тонкий слой пыли на мебели и запах стерильности давали понять одно: едва ли здесь кто-то хоть иногда обитал, не то что бы жил. И всё же этот кто-то — присланный из южного Ростова Евгений Боков, тонувший в трясине собственных мыслей. Неделя пронеслась стремительной кометой. В то же время казалось, что дни улиточным шагом приближали незапланированный Судный день. Дело маньяка надо было закрывать. И, что самое сложное, не закрывать, откладывая папку на полку с «висяками», не хватать первого встречного, имеющего подозрительное нутро, что, в общем-то, и собиралась изначально делать Добровольская. Учитывая её, как казалось Бокову, нездоровую любовь к детям, вряд ли это было из желания поскорее завязать с расследованием. Да, дело надо было закрывать. Самостоятельно. Без назойливых женщин, так яростно пытающихся внести свою лепту в совершение правосудия. Почему так? Потому что с такой внешностью ей просто нечего делать в этой яме насилия, грязи и смерти, а она сразу и безоговорочно прыгнула в омут с головой. И дело не в том, что она красивая, вовсе нет, Бокову и думать об этом нельзя, ибо женщин красивее Маруси просто не существует. Проблема в том, что образ блондинки с голубыми глазами просто не вязался у него, да и у всего Союза, с трупами мальчиков, с сигаретами пачками, с поисками этого чертового удава и головореза по лесу в юбке и на каблуках. С логикой, в конце концов. Когда на Наташу смотришь — удивляешься, почему на ней брюки, часы и вдобавок сигарета в руках. Когда на неё смотришь, то обручальное кольцо палец жжёт, и дышать тяжело, и сосредоточиться ни на чем нельзя. Потому что, смотря на неё, он всё время думал, какая она неправильная. И профессию себе выбрала неправильную. Нет здесь ничего святого. Но неправильная Наташа с этими ангельскими глазами и прозрачными крыльями за спиной снова всё ног на голову переворачивает и принципы рушит, спускаясь всё ниже и ниже в сущий Ад, где существуют насилие детей и отрезание голов. Где приходится каждую секунду доказывать, что ты была рождена не у плиты стоять, что ты в лес ночью побежала не из-за того, что безрассудная, а потому, что жить не сможешь дальше, если хоть ещё один ребёнок умрёт. И плевать, что спасла чуть ли не ценой собственной жизни. Если знает, что есть хоть малейший шанс на спасение, то уже схватится и не отпустит. И поздно ночью весь лес перероет, но найдёт, обязательно найдёт. И как же, чёрт возьми, раздражало, что в этом он видел себя. Она даже водить умела, хоть и делала это не так, как все мужчины, но и не так, как многие женщины. А Маруся его вообще за руль садиться отказывалась, потому что боялась (да и не женское это дело — на машинах разъезжать). Добровольская не боялась ничего. Или, по крайней мере, не показывала, ведь всегда можно слепить из себя статую Артемиды, и думать, что никто ни о чём не догадается. И можно жить дальше. Дура. Ведь за любого ребёнка трясётся, словно мать Тереза, наверняка ночью в подушку рыдает и за дочку свою боится, хотя должна ж понимать, что девочек сейчас не убивают. Глупая. Вот и сейчас можно было ожидать чего угодно, но уж точно не картины, представшей перед ним. Он смутно помнил, когда именно они остались вдвоём, но ему хорошо запомнилось, как Наташа, закатав рукава светло-голубой рубашки, как и её, твою мать, глаза, ловко передвигалась по комнате, словно пчёлка, убирала пустые бутылки в чёрный мусорный мешок и намывала стаканы под ледяной водой. Её маленькие современные часы лежали рядом с раковиной — не мочить же. Боков ловит себя на том, что разглядывает её. Даже хорошо, что почти в кромешной темноте, хотя, если заметит, не страшно. Всегда можно будет списать на то, что был пьян, но он знает, что Наташа не спросит, что, мол, выше этого. Вредная привычка дала о себе знать. Курить захотелось больше, чем смотреть на то, как Добровольская выполняет свой гражданский женский долг. Достав из кармана пачку сигарет, он закурил, запрыгнул на подоконник. Стоявшая там пепельница ломилась от количества выкуренных сигарет. Странно, что Наташа ещё не вытрясла её, пропустила. Боков усмехнулся этим мыслям в тот момент, когда услышал стук её каблуков за спиной. Протянутая пачка сигарет становится немым приглашением, и вот ангел всея прокуратуры уже сидит напротив, закуривая. Снова захотелось как-то задеть её. Сказать что-то вроде «мыть посуду у тебя получается гораздо лучше, чем работа следователя» или «молодец, Наталья, с ролью уборщицы справляешься, не думала сменить рабочее место?». Однако, вместо этого, у него вырвалось совсем другое: — Странная ты женщина, Наталья, тебя дома дочка ждёт, а ты здесь сидишь и куришь, — он говорит спокойно, словно это бессмыслица, написанная на стене соседнего дома маленькими вандалами. Бокову и не нужно, чтобы ему отвечали, смысла в его фразе, брошенной в никуда, действительно нет, она и сама прекрасно знает это и даже, наверное, думает сейчас то же самое. Но если любая другая промолчит, то уж точно не Наташа. И в глубине души, где-то очень далеко, он ждал её ответа неумолимо. Просто потому, что она должна ответить и не может сейчас притвориться кем-то другим или сделать вид, что это сказали вовсе не ей, что это попытка достучаться до Вселенной и наказать её устами Бокова за очередной промах. За то, какая она отвратительная мать. — Никто меня там уже давно не ждёт, — блондинка произносит это сухо, как данность, как всем известный факт, который оспорить невозможно. Боков и не будет — она это заслужила. Нечего по лесам бегать и спасать чужих детей, когда дома своя ждёт. Сама для себя решила, где ей место, пусть принимает последствия также стойко, как каждый его укор, каждое замечание. За всё приходится платить, и её цена неизмеримо высока, но что-то менять уже поздно. И пока дело не будет закрыто, она продолжит ездить в морг, а не на дачу, ходить по лесу, а не за продуктами, работать до посинения, а не борщи варить. Но однажды она сломается. Хребет сильной с виду женщины треснет, и она упадёт на дно в таком изнеможённом состоянии, что уже не сможет оттолкнуться. Она провалится под лёд холодной зимой и не найдёт в себе сил выплыть. Другого пути у неё нет, потому что для Наташи выбора не существует. Пусть с каждым днем её нимб над головой гаснет, с каждой смертью ребёнка выпадает сразу несколько перьев из её белоснежных крыльев. Она никуда не уйдёт. И не потому, что ей надо доказать: она сможет. Добровольская должна защитить детей, маленьких ангелов, светлых и чистых, как она сама. И пусть она сгорит в этом Аду несправедливости, пусть из кожи вон вылезет, но не отступит. Не позволит себе отступить. Сигарета дотлела до фильтра, вырвав из размышлений. Никто из них не смел шевельнуться, нарушать почти осязаемую, хрустальную тишину стало бы преступлением. Ведь тогда серая реальность осела бы свинцовым туманом вокруг, чувство вины вновь начало бы пульсировать в висках, и полная неопределённость из-за подвешенного состояния заставила взбодриться и кричала бы им о бездействии, невыносимо тяжким грузом стягивая сердце. Липкое чувство страха и беспомощности овладело обоими. Хотелось закричать, но в то же время все звуки разом испарились: не было слышно шума листьев на исполинских размеров деревьях и проезжающих под окнами машин. Время застыло и тянулось, словно тягучий мёд. Две души, не нашедшие пристанища в чужом холодном городе, потерявшие нить дальнейшего существования и нашедшие немое успокоение друг в друге. Голова раскалывалась от возвращения ясности сознания. Наташи здесь уже было. Он не помнил, когда она ушла, но так остро это почувствовал, словно… Словно с её присутствием жизнь обрела цвет, стала движением, смыслом, целью. Стала жизнью. А вместе с внезапной трезвостью всё снова выцвело и мир стал черно-белым, где от белого остались только прозрачные кружевные шторы. Вместе с уходом Наташи пришла прежняя нежизнь, бок о бок идущая с ним со времён начала болезни жены. Боков никогда не задумывался о том, что с того момента стал безумно одинок. Все его мысли были заняты не здоровьем Маруси, а вариантами исхода их подходящей к концу истории. Каждый день начинался и заканчивался вопросом «что будет, когда она умрёт?». И он все ещё не нашёл ответа. О будущем можно думать, когда есть надежда, а Боков не надеялся никогда. Больше такого вопроса себе он не задаст, в его голове с этого момента засела девчонка, думая о которой слово смерть не маячило перед глазами и умирать самому не хотелось. Зато захотелось содрать с себя кожу и сброситься с крыши многоэтажного дома, потому что такие мысли неправильные. И, чтобы самому себе это доказать, он не раз ещё оскорбит Добровольскую, лишь бы она ненавидела его сильнее, чем он себя. И привязываться к Артемиде, мысли о которой бьют обухом по голове — последнее, что он сделает в своей жизни. На горизонте забрезжил рассвет. Чиркнула спичка, табачный дым в очередной раз проник в лёгкие. Сегодня утром Боков обнаружит часы, забытые ею, на том же месте, у раковины. День будет невыносимым.